*{{48}}

§ 2. Контроль над стабильностью текста

Рассмотренные текстовые вариации отражают либо характер языковой нормы, как он представлен в определенной социальной среде в определенную эпоху, либо практику рационалистической критики текста (исправления по смыслу). Существовали, однако, и филологические приемы выработки «правильного» текста, основанные на сравнении разных источников. В свою очередь и они вели к расширению текстовой вариантности.

Наличный славянский переводный текст при подготовке его к копированию мог сравниваться с иноязычным оригиналом. При такой сверке в него вносились исправления двух категорий: (1) одни приводили наличный славянский текст в согласие с особенностями нового иноязычного оригинала, (2) другие исправляли наличный славянский текст в соответствии с принятыми в данном случае переводческими принципами. Объем перемен, вносимых в текст при такой сверке, мог быть больше или меньше, это зависело от множества обстоятельств. Результат сверки можно характеризовать или как редактуру, или как новый перевод в зависимости от нашего понимания намерений редактора-переводчика. В целом филологическая проблематика при сверке готового текста с оригиналом может быть сведена к проблематике перевода (см. Главу 3).

Гораздо чаще филологическая правка осуществлялась на основе сравнения двух или более рукописей одного текста. Это позволяло переписчику-редактору при обнаружении ошибок вносить корректуры, руководствуясь не только здравым смыслом, но показаниями рукописной традиции. «Лучшее» чтение не сочинялось, а принималось из наличных источников. Если при переписке какого-либо текста использование нескольких антиграфов осуществлялось систематически, возникала контролируемая текстологическая традиция.

В эпоху рукописного существования текстов общественного назначения приходилось волей-неволей мириться с тем, что между двумя любыми копиями текста имелись различия. Но при известных обстоятельствах необходимость в стабильном тексте ощущалась острее и изыскивались средства для достижения такой формы текста. Известны три ситуации такого рода.

1)  Если текст, являющийся основой религиозного учения, получал использование в новой религиозной концепции, то религиозная община стремилась оградить его от притязаний новой идеологии, так возникало стремление к его канонизации. Так было в истории Ветхого Завета, когда в стремлении размежеваться с христианством масореты добились исключительной стабильности древнееврейского текста, используемого в синагоге. Так было в истории римско-католической церкви, поспешившей канонизировать Вульгату при первых успехах Реформации, что лишало статуса священного текста и еврейский оригинал, и его немецкий перевод.

2) Существование сильной филологической школы или иной формы организованной филологической работы приводило к выработке и закреплению стабильного текста. Так, александрийские филологи IV— II вв. до Р. X. Зенодот Эфесский, Аристофан Византийский, Аристарх Самофракийский создали канонический текст (ἔκδωσις «издание») Илиады, который вытеснил другие менее упорядоченные версии и сохранил *{{49}}свой сравнительно стабильный облик вплоть до эпохи книгопечатания (Metzger 1964, р. 149—150). Позже, в IV в., эта же школа применила накопленные ею приемы критики к греческому Новому Завету, в результате резко сузился диапазон текстовых вариаций, столь ярко проявляющийся в папирусах II—III вв. Интересно было бы исследовать под этим углом зрения книжную продукцию круга Евфимия Тырновского. Возможно, новгородский архиепископский скрипторий, снабжавший епархиальные приходы литургическими книгами, воспроизводил тексты со значительной степенью стабильности.

3) К стабильности текста приводила литургическая практика. Таким путем, вероятно, выработался поздний византийский (церковный) тип греческого новозаветного текста. Судя по опубликованным коллациям рукописей, литургический греческий текст в лекционариях и паримийниках заметно устойчивее, чем четий (Colwell 1969, р. 92—93). Славянский материал в этом отношении совершенно не изучен.

В истории славянской письменности не было попыток приспособить наличные тексты Св. Писания для обоснования какой-либо иной религиозной доктрины, потому не было и сильных внешних побуждений к стабилизации текста. Богомилы, которым по традиции приписывается несколько списков боснийского или сербского извода Евангелия, не стремились подчинить своей идеологии какие-либо текстовые особенности. Напротив, считается, что их тексты были собенно архаичны и верны кирилло-мефодиевскому архетипу, поскольку они отказались от новых исправлений по греческим образцам (см. Глава 5, § 8). Ересь жидовствующих, возникновение греко-римской униатской церкви, протестантских реформационных движений на западнорусских землях также не повлияли на содержание и истолкование библейских текстов. Никоновская книжная справа, ставившая своею целью привести московские богослужебные тексты в согласие с практикой Киевской митрополии и Константинопольского патриархата, коснулась в области Св. Писания лишь орфографических деталей и лексико-стилистической правки которых оказалось достаточно, чтобы старообрядческая община отказалась признать всякую печатную Библию, кроме Острожской 1580/1581 г. Вообще же раскол XVII в. создал условия для выработки стабильного текста, к этому вела, с одной стороны, деятельность старообрядцев, а с другой — таких ревнителей православия как Епифаний Славинецкий и Евфимий Чудовский, но события эти происходили уже в книгопечатную эпоху и серьезным образом не задевали основ вероучения, так что остались без последствий для истории славянских библейских текстов.

Итак, наиболее универсальным стимулом стабилизации текста в условиях христианского богослужения оставалась литургическая практика. Поэтому при переписке рукописей Св. Писания, составлявших основу литургической практики, использовалось несколько оригиналов, вследствие чего с течением времени все большее количество индивидуальных, единичных чтений устранялось из текста. Общие, типические черты его воспроизводились чаще, отступления от них — реже. Для стабильного текста характерно, таким образом, преобладание смешанного текста, называемого обычно сводной редакцией (см. Лихачев 1983, с. 138).

*{{50}}Внешним показателем смешанного текста являются слитные чтения (conflatio). Ср., например, Мк. 15:16 (воини ведошѧ иса на дворъ Сав., Ас., Мет. = греч. εἰς τὴν αὔλην, внѹтрь двора Коне. (1383 г.) = греч. ἔσω τῆς αὔλην, вънѫтрь на дворъ Марн., Зогр., ОЕ, Вук. Первое чтение передает особенности греческого лекционария (Lakes 1933, р. 169; Prolegomena 1933, р. 124), чтение Коне, соответствует обычному византийскому тетру. Для третьего чтения греческий оригинал отсутствует, оно между тем представляет собою соединение двух предшествующих чтений. Поскольку, однако, тетровый вариант не засвидетельствован славянскими источниками ранее XIV в., можно думать, что слитное чтение в Марн. и других восходит к не отмеченному пока в научной литературе слитному греческому чтению или же что чтение это возникло на славянской почве в очень ранний период, возможно, при первоначальном переводе.

Некоторые другие слитные чтения безусловно возникли на славянской почве. Ср. Ин. 11:9 из тетра XIV в.: не два ли на десете ння еста часа в дни НБКМ 21. Оно образовалось из двух других: не дъвѣ ли на десѧте годинѣ еста въ дьни ОЕ, не два ли на десѧте часа еста въ дни Мст. Очевидно, что форма ння образовалась в результате искажения формы годинѣ в составе слитного чтения. Несколько примеров слитных чтений можно привести из Мст.: Мф. 6:32 всѣхъ бо сихъ страны и языци ищють, л. 34в, где соединены два славянских перевода греч. ἔθνος; Лк. 7:36 молѣаше же и нѣкто отъ фарисеи исѹса да бы ѣлъ съ нимъ, где указательное местоимение и восходит к тетровому чтению, тогда как имя Иисуса — к апракосу.

Казалось бы, что слитные чтения должны быть самым обычным явлением в списках Евангелия, на деле они встречаются сравнительно редко. Расположение друг рядом с другом чтений из разных источников заметно меняет форму изложения и сказывается, как правило, на содержании. Между тем представление о «правильном» содержании является определяющим моментом в деятельности редактора-справщика, в соответствии с ним отдается предпочтение тому или иному варианту. Сходным образом и в списках греческого Евангелия смешение обычно выражается заменой одного чтения другим, а не слиянием чтений (Colwell 1969, р. 70).

Использование нескольких антиграфов при переписке Евангелия представляет собою форму сознательного контроля над «правильностью» и, тем самым, стабильностью текста: обнаружив ошибку в одном антиграфе, переписчик мог исправить ее по другому антиграфу. Однако при отсутствии четких филологических критериев «правильного» и «неправильного», «хорошего» и «плохого» чтений возникали условия для произвольной замены того, что не нравится, тем, что нравится. Это в свою очередь вновь приводило к расширению диапазона текстового варьирования и беспорядочному смешению в списках тех разночтений, которые по той или иной причине возникли в эпоху первоначального становления текста или проникли в него в последующее время. Поэтому текст с контролируемой традицией практически оказывается недоступен для генеалогического текстологического исследования, на что в свое время указал Поль Маас (Maas 1927, S. 4). Для исследователя такого текста остается в утешение надежда на то, что при таком положении дел чтения архетипа не вытесняются из текстовой традиции: они спонтанно и непредсказуемо могут появиться в том или другом списке (Zuntz 1940, р. 24).

Осуществляемый таким образом контроль над текстом был в допечатную эпоху основным средством борьбы с его порчей и увековечением {{51}}в нем стихийных и случайных ошибок. Контролируемый текст — явление хорошо известное латинской и греческой письменности, средневековые рукописи которой часто восходят к древним изданиям, положившим начало контролируемой истории того или иного произведения (Pasquali 1934, р. XV, XVIII; Zuntz 1953, р. 263, 281—282).

Есть и прямые исторические свидетельства в виде записей писцов о практике использования нескольких оригиналов при копировании текстов. Так, поп Иоанн сообщает в записи на Псалтыри 1481 г., что пользовался двумя рукописями святогорского извода (Сперанский 1927, с. 9); в хронографическом сборнике XV—XVI в. (РНБ, НСРК 1918, F.27) после текста библейских книг писец сообщает, что списал их с «Ферапонтовскые Бытьи», а правил с «митрополицѣ Бытьи» (приписка опубликована: Творогов 1975, с. 97); в записи на служебной минее конца XVI в. говорится «сия минея правлена с правленые минеи, а не с тое, с которые писана» (Соболевский 1908, с. 98); в Слове Феодора Студита конца XVI в. указано, что списано оно «не с единаго списка, но с различных добрых переводов» (там же); в толковом Апостоле 1603 г. отмечено, что списан он «с добрых переводов честных монастырей Каменскаго и Павловскаго и Корнилиевскаго» (там же); в записи на рукописи канонника 1616 г. писец сообщает о себе, что «писах же с разных списков, тщася обрѣсти правая» (там же) и т. п. Наконец, в рукописи творений Дионисия Ареопагита, написанной в Ярославле в 1617 г., писец сообщает: «Писал есмь с древняго и ветхаго переводу, справити было не с чего, книги такие в Ярославлѣ не добыл» (там же, с. 99).

 

Hosted by uCoz