§ 4. Оценка источников

{{52}}Итак, первоначальный текст дошел до нас в совокупности рукописных копий, между которыми существуют текстовые различия. В некоторых случаях методом филологической критики с опорой на названные {{53}}выше критерии и с использованием иноязычного оригинала можно выявить исконные чтения среди последующих замен и переделок и впоследствии вынести суждения об исходном текстовом облике архетипа. В других случаях приемы внутренней критики оказываются бессильны, приходится признавать равные возможности за двумя или большим числом вариантов. Возникает необходимость во внешней критике, ставящей перед собою задачу оценки источников в отношении их достоверности. В результате появляется еще один критерий для оценки разночтений: их ценность находится в зависимости от степени надежности источника, в котором они встречаются.

Полной достоверностью обладает автограф, написанный лично создателем текста. Как правило, автографы до нас не дошли. Тот из сохранившихся списков, который стоит ближе других к искомому авторскому тексту, обладает наибольшей достоверностью.

Оценкой достоверности источников занимается текстология. В терминах текстологии искомый авторский текст называется архетип. Текст, который объясняет особенности какой-то части списков, объединяющихся в родственную группу, называется протограф. Текст, с которого непосредственно списана данная конкретная копия, называется антиграф, тогда как сама эта копия — апограф (содержательное изложение основ текстологии применительно к славистике дает Федер 1994).

Текстолог стремится установить, какой из сохранившихся источников содержит самый близкий к архетипу текст. Если сохранилось значительное количество источников, то их необходимо разделить по группам близких друг другу характером текста, затем определить достоинства каждой группы и выделить в ее составе лучшего представителя.

Методика текстологической работы по классификации рукописей описана Лихачевым (1983, с. 175—244). Принцип ее заключается в том, чтобы выявить текстологические приметы, т. е. устойчивую группу разночтений, и, пользуясь ею как инструментом классификации, определить группировку источников. В результате может быть построена стемма — графическая схема отношений между рукописями, имеющая облик генеалогического древа, где каждая рукопись оказывается в известном положении по отношении к архетипу.

Поскольку труд переписчика носил в значительной мере творческий характер, выбранные текстологические приметы должны относиться к значимым элементам текста.

Основательность этих принципов была проверена на большом материале древнерусских оригинальных текстов, для которых характерна открытая текстологическая традиция, т. е. в значительной мере свободное обращение с текстом, допускающее при переписке такого рода изменения, которые могут оцениваться как редактирование или соавторство. Однако оказывается невозможно выделить значимые текстологические приметы при исследовании текстов с закрытой текстологической традицией, когда переписка стремится к тому, чтобы быть по возможности точным копированием. Это имело место при копировании большинства переводных текстов, в том числе, разумеется, библейских и литургических книг: здесь какое-либо соавторство копииста было бы неуместно. В этом случае текстологические приметы трудноуловимы и маловыразительны, основанные на них результаты оказываются приблизительны или просто неверны. Когда дело касается закрытой текстологической традиции, первичную классификацию источников гораздо вернее можно дать {{54}}на основе сплошного подсчета всех совпадающих и различающихся элементов текста независимо от их смысловой значимости.

Контролируемая текстологическая традиция представляет собою одну из форм закрытой традиции. Результаты исследования текста с такой традицией невозможно представить в виде графической генеалогической стеммы. В списках Евангелия, как апракоса, так и тетра, разночтения оказываются в самых прихотливых сочетаниях, так что не поддаются никакой классификации. Наглядную картину этой особенности славянского евангельского текста приводит по 150 рукописям Л. П. Жуковская (1976, с. 31—50) и признает невозможным выявить закономерности в этом хаотическом смешении разночтений. В свое время А. В. Михайлов, крупнейший знаток славянского четьего и паримийного текстов книги Бытия, выразительно описал состояние исследователя, имеющего дело с такого рода текстом: «На первый взгляд взаимные отношения древнеславянских текстов книги Бытия представляются крайне неясными, почти неуловимыми. В каждой главе, в каждом стихе, даже в отдельной части одного и того же стиха библейского текста эти отношения постоянно меняются и до того неустойчивы, что порою совершенно теряешь основные черты сходства и разницы и отчаиваешься выйти из всей этой путаницы. Едва только установишь, что известное чтение относит известный текст к одной группе, как в следующем стихе является новое чтение, по которому тот же текст следует из этой группы вывести и причислить к другой, третьей и т. д. группам. Происходит постоянная смена взаимоотношений, и начинаешь думать, что все тексты связаны между собою как бы цепью непрерывных разностей и сходств, крайне затрудняющих какую-либо классификацию» (Михайлов 1912, с. 293—294). Этими же словами характеризовал он положение дел в списках славянского паримийника (с. 352), поэтому должен был ограничиться указанием на самые общие группировки рукописных источников.

Действительно, в этих условиях задача текстологического исследования существенно меняется. Вместо выяснения генеалогических отношений между отдельными источниками выдвигается цель разбить наличные источники на группы и пытаться выяснить генеалогические отношения между группами. Между тем в каждой из них следует выявить список средний, медиальный, нормализованный по характеру своего текста.

 

Hosted by uCoz