§ 7. Болгарские переводы симеоновской эпохи

{{163}}Поразительный расцвет славянской письменности в Болгарии при царе Симеоне (893—927) не имеет полного источниковедческого обзора и, таким образом, известен в науке еще недостаточно. Охарактеризованные в предыдущем параграфе толковые переводы, возможно, также принадлежат этой эпохе, равно как и некоторые тексты, включенные в круг мефодиевских. Безусловно, именно в эту эпоху вполне сложилась церковная служба на славянском языке, что способствовало распространению кратких и полных апракосов. Но в этом разделе речь пойдет прежде всего о сравнительно узкой группе библейских переводов, которая в научной традиции славянской филологии рассматривается как типичный плод деятельности преславских переводчиков царя Симеона. Это Толковые пророки, Псалтырь с толкованиями Феодорита Кирского, Восьмикнижие, а также полные апракосы — Евангелие и Апостол. Называя их симеоновскими, мы сужаем смысл этого термина; речь должна идти, возможно, о восточноболгарских или преславских переводах, о литературном кружке Константина Болгарского, а может быть, даже о деятельности одного переводчика. Имя одного переводчика этой эпохи — дьякона Григория нам известно (см. ниже).

Первым, кто обратил внимание на своеобразие языка этих переводов, был И. В. Ягич (1884), когда в своем отклике на критическое издание архим. Амфилохием (1880б) Псалтыри отметил характерные черты словаря Толковой псалтыри, датировал перевод X в. и отнес его к области придунайских славян. С кругом писателей царя Симеона впервые связал эту редакцию Евсеев (1897) при исследовании книги Исайи.

Известно около 40 списков Толковых пророков, древнейший из них относится к XII в. (РГБ, М.640.2, Исайя с толкованиями, 1 л.), один — к XIV в. (РНБ, F.I.461), остальные — к XV—XVI вв. Полные списки содержат все 16 пророческих книг: 4 больших и 12 малых. Меньшей частью своего объема представлена книга Иеремии (главы 25—45, 52), Даниил не сопровождается толкованиями, тогда как Софония, главы 2—3, {{164}}Аггей, Захария и Малахия, также не имеющие толкований, входят в это собрание в мефодиевском переводе (ср. также ниже о Иер. 1:1 — 2:12).*{{[21] В сербском списке середины XVI в. НБС, Рс. 42 (Шестодпев) на л. 182—190 сохранились части текстов пророков Осии, Амоса и Михея с толкованиями. Перевод и библейского текста, и толкований отличается от Толковых пророков.}}

Многие восточнославянские рукописи толковых пророчеств воспроизводят следующую приписку 1047 г.: Слава тебѣ ги црю нбсныи. яко сподоби мѧ написати книгы си ис куриловицѣ, кнзю влодимиру новѣ городѣ кнѧжащю. сынови ярославлю болшему. почахъ же ѣ писати в лѣто 6555, мсца маѧ, 14, а кончах тогоже лѣта мсца декабрѧ, въ 19. азъ попъ ѹпирь лихыи. темьже молю всѣх прочитати пророчество се. велика бо чюдеса написаша намъ сии пророци в сихъ книгахъ. здоровъ же кнѧже буди въ вѣкъ живи, но обаче писавшаго не забываи. (запись приводится по ГБ, Описание, т. 1, с. 112).

Внимание иследователей привлекло, конечно, выражение ис куриловицѣ. Некоторые считают, что так называлась в древности глаголица, ибо несколько инициалов в различных списках пророчеств даны в глаголической графике, они должны свидетельствовать о том, что южнославянский антиграф, которым пользовался поп Упырь, был написан глаголицей (см., например, Щепкин 1967, с. 25—26). Но А. И. Соболевский (1923) убедительно показал, что антиграф был написан кириллицей, к ней и относится это выражение, тогда как глаголические инициалы внесены попом Упырем как украшения. А. Поппэ (1986) в пространном исследовании пришел к выводу (который, однако, нельзя считать вполне доказанным), что выражение это означает просто образец, модель, подлинник. Наконец, по догадке А. Шоберга, Упырь Лихой тождествен скандинавскому создателю рун второй половины XI в. по имени Ofeigr Upir (Sjøberg 1982). Известная запись дьякона Григория на Остромировом евангелии сходна с записью попа Упыря, которая, вероятно, послужила для нее образцом.

Толковые пророки явились предметом исследования в двух диссертациях И. Е. Евсеева. В работе 1897 г. он изучил текст книги Исайи, уделив главное внимание вопросу о греческой основе славянской версии. В работе 1905 г. он издал текст книги Даниила по трем версиям: паримийной, где использовано несколько списков паримийника, в том числе древнейший — Григоровичев, РГБ, Григ. 2 (М. 1685), четьей мефодиевской (по Архивскому хронографу — РГАДА, ф. 181, № 279/658) и толковой по рукописи XV в. ГИМ, Чуд. 182. Тем самым ему удалось наглядно показать различие трех славянских переводов и большое своеобразие толкового перевода (хотя, напоминаем, именно Даниил дан в этом переводе без толкований). Позже Туницкий подготовил издание Малых пророков с толкованиями, но успел издать только пять книг — Осии, Иоиля, Амоса, Авдия и Ионы по русскому списку конца XV в. РГБ, ТСЛ. 89 с разночтениями из четырех рукописей XV в. (Туницкий 1918).

Версия южнославянских списков, в частности лучшего из них РНБ, F.1.461 (=ЮБ), до сих пор не издана; в настоящее время ее готовит к публикации Румяна Златанова (Zlatanova 1992). Как отмечалось выше (§ 12), восточнославянская версия текста, восходящая к новгородскому списку 1047 г., не дает полного представления об истории текста и его первоначальном облике. Проявленное Евсеевым равнодушие к южнославянскому материалу не позволило ему дать полноценную историю славянского текста. Попытки Р. Златановой построить полную текстологию {{165}}Толковых пророков также не могут быть сочтены завершенными. Ею не привлечен западнорусский список 1502—1507 гг. Матфея Десятого, который, как кажется, представляет собою промежуточную форму между южнославянской и восточнославянской ветвями, кроме того, она не приняла во внимание, что использованный ею южнославянский список РНБ, F.I.3 представляет собою копию с восточнославянского оригинала. Так, под влиянием восточнославянского антиграфа писец этого списка неправильно употребляет юсы, смешивая их с неносовыми гласными, и наоборот, например: изваѫныи, изваѧшѫ Abb. 2:18; языкы, пожроша, поклониша сѧ Иер. 1:5, 16, 2:11; на главѹ, послѫшаи, прободоша Зах. 3:5, 8, 13:6; боѫзнь Мал. 1:6; аналогичные данные приводит Т. Мострова(1995).

Следует прибавить, что этот южнославянский список РНБ, F.I.3, а также сербский список XVI в. Хлудова 1 и сборник 1502—1507 гг. Матфея Десятого (восточнославянская копия с сербского оригинала) содержат начало книги пророка Иеремии (1:1—2:12), отсутствующее в других рукописях Толковых пророков. Создается впечатление, что этот пассаж относится к числу четьих мефодиевских переводов, его языку чужды типичные «симеонизмы» Толковых пророков. Ср. 1:5 (ѩзыци, но не страны, греч. τὰ ἔθνη; 1:12 зане, но не имьже, греч. διότι; 1:16 пожьрошѧ, но не потрѣбишѧ, греч. ἔθυσαν; 2:7 достояние, но не причѧстие, греч. κληρονομία; 2:8 иереи, но не жрьцы, греч. ἱερεῖς; артикль при целевом инфинитиве не переводится, ср. 1:17 сь тобоѭ азъ есмь изимати тѧ, 2:2 помѣнѫ любъвь съврьшения твоѥго ходити въ слѣдъ іздраилѣ. Непосредственно к этому пассажу примыкает Иер. 25:15, с этого стиха начинается текст в списках, восходящих к копии 1047 г. Дополнительные данные по переводческим приемам см.: Тасева, Йовчева 1995; Мострова 1995.

Евсеев не оценил по достоинству толковый перевод. Для него, как и для большинства его современников, характерны были апологетический тон в отношении переводов Кирилла и Мефодия и несколько пренебрежительная оценка трудов последующих славянских переводчиков. Предположение о том, что при толковом переводе по политическим причинам была сделана попытка отказаться от константинопольского текста в пользу александрийского (Евсеев 1905, с. XXXVI—XXXVII), является анахронистичным и не подтверждается конкретными исследованиями (см. Глава 4, § 6). Евсеев разделял посеянные Ягичем убеждения в том, что переводчики стремились следовать навыкам своего обиходного языка и соответственно им исправляли доставшиеся им славянские тексты Св. Писания (Евсеев 1905, с. XXXVI). В этом сказалась характерная для той эпохи неразвитость представлений о природе литературного языка, в частности, о его способности сохранять значительную независимость от обиходных диалектов.

При оценке этого перевода нельзя проходить мимо того очевидного факта, что он должен был представлять собою интерес именно благодаря богословским толкованиям, сопровождающим пророческие тексты. Молодая христианская община у славян могла понять если не смысл, то значимость религиозно-нравственных книг Св. Писания (Евангелий, апостольских Посланий, Псалтыри, Притчей), его исторических разделов (Восьмикнижия, Царств, Деяний, снова Евангелий), тогда как книги пророческие по своей тесной связи с конкретными событиями священной истории представляли определенные трудности и для религиозного, и для культурно-исторического усвоения. Пророки должны были восприниматься {{166}}в ряду откровенной, апокалиптической литературы, и характеристика, которую дал им поп Упырь, не может быть случайной: «Велика бо чюдеса написаша нам сии пророци в сих книгах». Как известно, в византийской письменности Апокалипсис распространялся по преимуществу в толковой разновидности текста (Schmid 1955—1956). И эта параллель многое объясняет в той популярности Толковых пророков, благодаря которой прежний мефодиевский перевод Пророков был утерян; от него сохранилось лишь то, что было включено в кодексы Толковых пророков вследствие их неполноты (Соф., Зах., Мал., Агг, отрывок из Иер.) или вошло в хронографию (Иер., Дан.).*{{[22] Сходным было положение апостольских Посланий, они также распространялись преимущественно в толковой разновидности (см. § 8, 11).}}

Судьба Псалтыри с толкованиями Феодорита Кирского не была так счастлива в славянской письменности. Ей пришлось соперничать с Толковой псалтырью Афанасия Александрийского (§ 6), в результате ее рукописная традиция ограничивается всего 10 списками. Древнейший из них представляет собою восточнославянскую копию XI в. (ГИМ, Чуд. 7) с болгарского антиграфа. Как и в случае с Толковыми пророками, работа осталась не закончена, перевод обрывается на 144-м псалме, остаток восполнен по Толковой псалтыри Афанасия Александрийского. Текст древнейшей рукописи издан и исследован Погореловым (1910а, 19106, 1910в).

Оба толковых перевода чрезвычайно близки между собою по приемам передачи греческого текста и по языку. Создается, впрочем, впечатление, что текст Псалтыри в этом толковом переводе стоит гораздо ближе к традиционной версии славянского текста (т. е. к кирилло-мефодиевскому переводу Псалтыри), чем текст Пророков толкового перевода в отношении паримийного или мефодиевского перевода Пророков. Однако впечатление такого рода нуждается в строгой проверке.

Не соглашаясь с ответами Евсеева и с его постановкой вопросов, приходится признать, что многое в обстоятельствах появления этих двух толковых переводов остается неясным. Разумеется, не может быть случайным совпадением незавершенность обеих работ. Нуждается в объяснении отсутствие толкований на Даниила. Возможно, это обстоятельство нужно ставить в связь с наличием ко времени появления Толковых пророков в славянской письменности толкований Ипполита на Даниила (§ 6). Впрочем, наличие толкований Афанасия Александрийского не предотвратило нового толкового перевода Псалтыри.

Считается, что особенности словоупотребления симеоновской школы библейских переводов заключены в двух главных чертах. Во-первых, это последовательное устранение грецизмов и кое-каких других заимствований, что отражается в таких парах, как идолъ : кѫмиръ, июдѣи : жидове, икона : образъ, олѣи : масло, постъ : алъканиѥ и т. д. Во-вторых, это последовательное предпочтение известного круга слов, например (они стоят на втором месте): жрьтва : трѣба (θυσία), достояниѥ : причѧстиѥ (κληρονομία), ѩзыкъ : страна (ἔθνος) и т. д.*{{[23] Самые полные перечни лексических особенностей переводов симеоновской эпохи дают И. Карачорова (1985, 1989) и Т. Славова (1989).}} В результате в этих переводах оказывается обновлена почти вся христианская терминология. Следует, однако, отвергнуть мысль о том, что переводчики этой школы стремились внедрить в христианские тексты старую языческую терминологию, как это может показаться из-за появления здесь, например, {{167}}слова трѣба и других однокоренных образований. Все случаи употребления слов трѣба, трѣбище, трѣбьникъ в Толковой псалтыри относятся к сфере идолопоклонства, но там, где речь идет о монотеистическом культе, сохранено слово олтарь (этот материал легко обозрим по словарю Погорелова к тексту Псалтыри). Принятая здесь же передача греч. Λίβανος «Ливан» через слав. дѫбрава говорит о чисто богословском подходе к переводу. Ведь чаще всего в тексте Псалтыри названием горы Ливан символически обозначается место идолослужения, что у славян ассоциировалось с рощами и дубравами. Не случайно именно в этом круге текстов вместо старого языческого термина раи, усвоенного кирилло-мефодиевскими переводами, введен грецизм порода из греч. παράδεισις.

В языке сказываются особые стилистические пристрастия переводчика. Регулярно употребляются целевые союзы дѣлѧ, дѣльма, имьже, наречие ѹто «целиком, полностью», местоимение вьсь, но не вьсѧкъ. Аорист 2-го лица переводится аористом же, а не перфектом, как в кирилло-мефодиевских текстах.

Интересны некоторые особенности передачи грамматики. Греческий пассив всегда воспроизводится глагольными формами с возвратной частицей сѧ. Ср.: Ам. 1:5 αἰχμαλωτευθήσεται = плѣнѧтьсѧ, ср. в бревиарии плѣнени бѹдѹть; Наум 1:10 βρωθήσεται = поястьсѧ, ср. в бревиарии снедени бѹдѹтъ.

Греческий целевой инфинитив с артиклем переводится инфинитивом с частицами яко, якоже. Ср. Дан. 11:15 и не бѹдеть. крепости яко стати (греч. τοῦ στῆναι); Иона 1:3 и въставъ иѡна якоже бѣжати (τοῦ φυγεῖν) въ Тарсисъ, ср. в бревиарии вста убѣжати.

Точно так же более формально подходит симеоновский переводчик к передаче будущего времени, осложненного определенной модальностью, или сослагательного наклонения, где кирилло-мефодиевские переводы пользуются связочным глаголом имѣти и инфинитивом. Ср. Ос. 2:21 послѹшати имамь : послѹшаю, греч. ἐπακούσομαι; 2:6 не имать обрѣсти : не обрѧщеть, греч. οὐ μὴ εὕρῃ; Иоил. 2:26 не имѹть. постидѣти се : не срамѧт сѧ, греч. ὀυ μὴ καταισχυνθῇ и т. д. (на первом месте цитируется глаголический бревиарии, на втором месте — пророческий текст по изданию Туницкого 1918).

Неоценимый вклад в изучение славянского Восьмикнижия внес А. В. Михайлов своим точным изданием четьего текста Бытия по 26 спискам и исследованием, которое, впрочем, в большей своей части обращено на паримийный текст Бытия (Михайлов 1900, 1912). Кроме того, издана и в немалой степени исследована оказалась завершающая часть Восьмикнижия — книга Руфь (Vajs 1905, 1926; Михайлов 1908, 1928).

Как уже говорилось в Главе 1, для восточнославянской рукописной традиции было характерно разделение Восьмикнижия на два рукописных кодекса, из которых один содержал только Пятикнижие. Но в восточнославянских списках Хронографа Восьмикнижие представлено в своем полном виде, хотя и перемешано там с Хроникой Иоанна Малалы. В так называемом Иудейском хронографе Восьмикнижие сопровождается очень важным историческим свидетельством, которое в Архивском списке на л. 199 имеет следующий вид: книгы завѣта божиа ветхаго, сказующе ѡбразы новаго завѣта истиннў сѹщў, преложеныѧ ѡт гречскаго языка в словенскыи при кнѧѕи блъгарстѣм симеоне сынѣ бориши григоріем презвитерѡм мнихом, всѣх црковник блъгарскихъ црквіи, повелѣніем того книглюбца кнѧѕѧ семіон, истинѣ ж рщи {{168}}боголюбца (то же в Виленском списке, л. 232). Согласно Евсееву (19026), текст этот представляет собою завершающую приписку (колофон) к славянскому Восьмикнижию и, следовательно, к нему и относится. Существуют и другие взгляды на нее: приписка относится к следующим за нею книгам Царств (Леонид 1889; Николова 1995) или ко всей Хронике Иоанна Малалы (Истрин 1893, с. 354—357); они не кажутся достаточно обоснованными. Согласившись с мнением Евсеева о значении данной приписки, Михайлов (1912, с. ССХСІ—ССХСІІ) добавил, что запись эту не следует понимать так, что пресвитер Григорий перевел Восьмикнижие заново и целиком, в своей работе он воспользовался готовым Паримийником.

Как уже отмечалось, всякий средневековый библейский перевод был в большей или меньшей степени связан с уже существовавшими к моменту его появления переводами той же самой книги, так что в этом отношении судьба Восьмикнижия в переводе пресвитера Григория не могла быть иной. Вопрос заключается лишь в том, какие переводы Восьмикнижия предшествовали работе Григория и в какой мере он использовал их.

Намерение Михайлова (1912, с. ССХСІІ) показать, как Григорий воспользовался в своей работе Паримийником, к сожалению, исполнено не было. Кроме того, Григорий должен был как-то отнестись к четьему переводу Восьмикнижия, выполненному Мефодием, если таковой действительно существовал. Как уже было сказано (§ 3), присутствие в глаголических бревиариях книги Руфь в мефодиевском переводе заставляет думать, что некогда в этом переводе существовало все Восьмикнижие.

При общем сходстве лексики, и в частности христианской терминологии, между Толковыми пророками, Толковой псалтырью, с одной стороны, и Восьмикнижием — с другой, в последнем наблюдается значительное колебание лексической нормы. Как установил А. В. Михайлов (1912), рукописная традиция четьего Бытия делится на две группы: восточнославянскую (20 списков) и южнославянскую (6 списков). Обе группы обладают чертами внутреннего сходства, т. е. восходят к одному архетипу, хотя имеют определенные текстовые расхождения между собой. Что касается симеоновской лексики, то она разбросана по спискам обеих групп без какой-либо видимой системы. Так, в стихе 12:7 четыре южнославянских и один восточнославянский список дают олтарь, все остальные трѣбьникъ; в 12:8 все списки единодушно дают трѣбьникъ; в 13:18 три южнославянских списка дают жрьтвьникъ, один восточнославянский — олтарь, остальные — трѣбьникъ; в 22:9 один восточнославянский список дает олтарь, остальные — трѣбьникъ; в 26:25 один южнославянский список дает ольтарь, остальные — трѣбьникъ. Часть вариантов такого рода могла возникнуть под влиянием соответствующих чтений Паримийника, однако такие колебания наблюдаются и за пределами паримийных частей Восьмикнижия. Например, при расхождении между собою кириллических списков книги Руфь один из вариантов всегда совпадает с чтением глаголического бревиария, в котором представлен мефодиевский перевод этой книги. Ср. 1:8 сноха : невѣста, 1:10 идевѣ с тобою : с тобою възвративѣ се, 1:14 жрѣлѣ свои : гласъ свои, 1:20 горька : горесть, 2:7 жѧтели : жьнѹщии и т. д. (в приведенных примерах на втором месте находится общее чтение бревиария и какого-либо из кириллических списков). Интересные наблюдения над переводом Восьмикнижия приводит Т. Славова (1995).

{{169}}По всей вероятности, именно при этом переводе свое новое название бытиѥ получила первая библейская книга, в результате в традиции православных славян навсегда закрепилась очень необычная передача греч. γένεσις. Прежнее (и правильное) название должно было быть рождьство, как это видно из Мф. 1:1 кънигы рождьства ісѹ христова Сав.; в некоторых местах старый перевод сохраняет глаголический бревиарий (см. Slovník, s. ν. бытиѥ). Это решение привело к появлению странных пассажей, ср. Ос. 2:3 съвлекў ю нагў. и поставлю ю якоже въ дьнь бытиѧ еѧ. Возможно, что вытеснение исконного варианта перевода связано было с тем, что за ним закрепилось название календарного праздника; поэтому же, наверное, в национальных традициях других народов название первой книги Пятикнижия вообще оставлено без перевода. Однако в Житии Кирилла у этой книги название тварь, ср.: и богъ бо въ твари глаголеть: се всѧ добра зѣло (цитата из Быт. 1:31). Такой же перевод для греч. γένεσις предлагает Пс. 103:1: псалмъ давыдовъ о твари въсего мира (Slovník).

Создается впечатление, что Восьмикнижие по своим стилистическим чертам представляет собою компромисс между симеоновскими и кирилло-мефодиевскими текстами. Приведенные выписки из Бытия и Руфи показывают, по всей вероятности, лишь то, как симеоновский перевод вступил во взаимодействие с другими текстами в ходе своего исторического существования. Но его взаимодействие с предшествующими ему славянскими текстами Св. Писания в момент возникновения еще ждет текстологического изучения.

С большей последовательностью проявляется синтаксическое своеобразие Восьмикнижия. В отличие от Толковых пророков, артикль при греческом целевом инфинитиве регулярно переводится здесь относительным местоимением ѥже. Ср. Быт. 25:24 скончаша сѧ дніе еже родити ей = ἐπληρώθησαν αἱ ἡμέραι τοῦ τεκεῖν αὐτήν, Руфь 1:16 не срѧщи мене то еже оставити тебе = μὴ ἀπαντήσαι ἐμοὶ τοῦ καταλιπεῖν σε. Активное причастие с артиклем переводится не причастным оборотом, а придаточным определительным. Ср.: Быт. 24:65 мѹжь онь иже идеть = ὁ ἄνθρωπος ἐκεῖνος ὁ πορευόμενος; Руфь 2:6 моавитыни есть <...> яже обратисѧ от села = ἡ ἀποστραφεῖσα, в бревиарий възвращшиѣсе. Возможно, именно с этого времени передача греческого артикля относительным местоимением становится нормой церковнославянского языка.

В дальнейшем на славянском юге текст Восьмикнижия подвергся незначительной редактуре. При ней был использован иной греческий оригинал, что отразилось в таких разночтениях, как Исх. 4:18 иди съ миромъ = πορεύου εἰς εἰρήνην в южнослав. списках и иди сдравъ = ὑγιαίνων в восточнославянских; Исх. 5:3 страхъ= φόβος и убои = φόνος (см. Пичхадзе 1996). Едва ли, однако, к этому же слою правки относится славянская форма нави в южнослав. списках на месте грецизма адъ (Пичхадзе 1996, с. 15). Форма нави может принадлежать тому же лексическому слою, что и масло дрѣвяноѥ, алъканиу, свѧщеньникъ, образъ вместо олеи, постъ, иерѣи, икона, т. е. быть исконной для переводов симео-новской эпохи.

Что касается Полного апракоса, то можно утверждать, что симеоновский тип не был первым в истории славянской письменности. Типологическое различие полных апракосов Мирославова и Мстиславова типов, о котором речь шла выше (Глава 1, § 4), явилось основой и текстового различия. Ниже приводится чтение 1-й среды после Пятидесятницы {{170}}(Мф. 5:20—26) по нескольким полным апракосам. В левом столбце помещены общие чтения следующих рукописей XII—XIII вв.: Мрс, Пан. (РНБ, Соф. 1), Рад. (HAZU IIIb 24), Срз. (БАН 24.4.25), Крп. (ГИМ, Хлуд. 28). В правом столбце помещены общие чтения рукописей XII в. Мет. и Дбл.

вьнитивълѣсти εἰσέλθητε
речено выстъ (естъ)рече сѧ ἐρρέθη
древьнимъ (dat. pl.) — пьрвыимъ τοῖς ἀρχαίοις
сьнмищю (dat.sg.) — съборѹ τῷ συνεδρίῴ
буе (voc. sg.) — ѹроде μωρέ
геонѣ (dat. sg.), родѹ огньну (Пан.) — езерѹ огньнѹ εἰς τὴν γέενναν τοῦ πυρός
кь олтарю - прѣдъ трѣбьникомъ ἐπὶ τὸ θυσιαστήριον
нѣчьто на тѧ - чьто до тебе τι κατὰ σοῦ
твоисвои σου
супьремь твоимь (instr. sg.) — сѹпьрьникъмь своимь τῷ ἀντιδικῳ σου
аминь аминь - право ἀμήν
кондратъцатѹ (acc. sg., fem.) κοδράντην

За пределами отмеченных разночтений текст в обеих группах совпадает дословно, следовательно, обе группы восходят к одному источнику, а различает их редактура симеоновской эпохи, которая принадлежит той же руке, что Толковая псалтырь Феодорита Кирского и Толковые пророки. Из двух возможных направлений развития текста естественным представляется такое, при котором древний текст прошел редактуру симеоновской эпохи, т. е. полный апракос типа Мрс. возник раньше симеоновской редакции. Но можно думать также и о независимом происхождении двух полных апракосов на общей базе первичного тетра и краткого апракоса, а очевидную общность текста объяснять общностью источников.

Зависимость полного апракоса Мирославова типа от тетра сказывается уже в том, что при началах чтений указаны соответствующие номера Аммониевых глав, т. е. чисто тетровые элементы текста. При этом, например, чтение 2-й субботы по Пасхе, состоящее из Ин. 6:14—27, обозначено как 7-я глава. В действительности это 50-я глава по счету Аммониевых глав. Цифровая ошибка объяснима через глаголицу, в которой буква люди с цифровым значением 50 и буква живѣте с цифровым значением 7 обладают исключительным внешним сходством. Тот краткий апракос, на котором основан полный апракос Мирославова типа, обладал сходством с Саввиной книгой, поэтому в Мрс, как и в Сав., перепутаны местами 6-е и 7-е, а также 16-е и 17-е воскресенья в цикле Нового лета (но редактура Сав. не нашла отражения в Мрс.!).

Ждет своего объяснения история становления полного апракоса Мстиславова типа. Даже столь близкие между собою списки, каковы Мет. и Дбл., имеют различия в составе, которые могут говорить и о различии в их происхождении. Так, и тот, и другой апракос не имеют литургического инципита в чтении 1-го четверга по Пятидесятнице (Мф. 8:23), что свидетельствует о том, что для седмичных (будних) чтений оригиналом им послужил тетр, однако же восполняют этот недостаток Мст. и Дбл. различными путями: въ оно врѣмѧ. и вълѣзшю емѹ въ корабль. по немь идоша ѹченици Мст. л. 31а; въ оно. вълѣзъше въ корабль по немь {{171}}etc Дбл., л. 47. Ср. нормальную литургическую форму в Мрс: вьлѣзьшю ісусу вь корабль.

Другой пример такого же рода. Чтение 9-го понедельника в цикле Нового лета состоит в Дбл. (РГБ, Рум. 103, л. 90 об.) из стихов Лк. 14:1, 12—15, что правильно, тогда как в Мст. — из стихов 14:1, 7—17, что неправильно. Ошибка в Мст. обязана своим появлением тому, что стихи 7 и 12 имеют тождественное начало: глаголаше же къ зъвавъшѹмѹ и. То же можно видеть в чтении 7-го четверга Нового лета (Лк. 11:43— 12:1), которое в Мст. начинается стихом 47. И тут причиной является одинаковое начало стихов 43 и 47 лютѣ вамъ кннжьницн и фарисеи. Следовательно, работа составителя Мст. (или протографа Мст.) проходила с использованием лекционарных таблиц и тетра.

Благодаря тому что составители полных апракосов использовали для седмичных чтении тетр, эти чтения могут, как кажется, сохранять текстовые особенности первичного тетра, утерянные в дошедших до нас рукописях тетра. Например, в чтении 4-го понедельника Нового лета общему чтению Марн., Мрс. (оно слева) противостоит чтение Мст. и Дбл., сохраняющее исконную лексему (ср. § 4):

Лк. 7:37 алавастръ мѵрѹ : а. хризмы
Лк. 7:46 мира : хризма

Язык полного апракоса Мстиславова типа не имеет принципиальных отличий от текста, представленного в Марн. и Зогр., иногда совпадая и с кратким апракосом. Однако все рукописи, входящие в эту группу, испытали на себе влияние болгарского языкового слоя X в., каковое в отдельных частях рукописей очень заметно.

Равным образом и симеоновские языковые черты в полных апракосах симеоновского типа далеко не равномерно распределены в рукописях. Так, в Мст. и Дбл. текст Иоанна в цикле от Пасхи до Пятидесятницы почти полностью свободен от симеоновских языковых черт; можно думать, что редактура, которой сопровождалось составление полного апракоса, не охватила весь объем этой книги. Христианская терминология полных апракосов симеоновского типа обладает уже названными признаками симеоновской эпохи: рядом со словом поетъ находится алкание, рядом с термином иереи соседствует жьрьць, с раемъпородь и т. д. (см., например, по словуказателю Мст.). Наблюдается стремление к смысловому разграничению слов, как это отмечено для Толковых пророков. Так, в 1 Кор. 10:18 слова трѣба и трѣбьникъ отнесены к иудейскому культу, тогда как в 1 Кор. 9:13 олтарь применяется к христианскому богослужению. При переводе целевого инфинитива употребляются частицы яко, якоже, например, Рим. 6:6 разрѹшить тѣло грешное якоже ктому не работати намь грѣхѹ (τοῦ μηκέτι δουλεύειν). Выражение καθὼς γέγραπται (Рим. 3:10, 4:17, 9:13 и др.), оформленное грамматическим пассивом, передано якоже пишетьсѧ, в других переводах якоже писано ѥсть (см. по изданию Воскресенского).

Суммируя сказанное и возвращаясь к сведениям, сообщенным в § 6 о кратком апракосе, можно заключить, что разнообразие в структуре и языке рукописей как краткого, так и полного апракоса совмещается в них с безусловным единством текста, с очевидным преобладанием общих текстовых явлений. Совмещение этих двух как бы противоречивых черт возможно лишь при одном условии, а именно том, что все эти {{172}}литургические варианты создавались на основе одного и того же источника — текста Четвероевангелия, а различия между ними вызваны тем, что эксцерпции из общего источника делались на основе разных лекционарных таблиц.

Что касается Четвероевангелия, то его редактура не была выполнена в эту эпоху, во всяком случае она не была закончена. Нередко в рукописях XIII в. встречается в изобилии лексика, характерная для симеоновских переводов, нам неизвестны случаи, однако, когда бы редактура охватила весь объем текста целиком; типичную картину перемежающихся полос с различным лексическим наполнением дают, например, работы по евангельской лексике А. Новиковой (1988), Т. Славовой (1988). Чаще симеоновские черты встречаются в Мф., и это понятно, потому что всякая редактура начинается с первых листов рукописи и нередко ограничивается ими. Полный апракос симеоновской эпохи при всей непоследовательности редактуры, отразившейся в нем, выделяется своими структурными особенностями, наличием дополнительного греческого оригинала; напротив, четий тетр лишен сколько-нибудь заметных вариаций в структурном отношении, использование дополнительного греческого оригинала хотя и заметно на его тексте, но лишено последовательности. Поэтому необходимо думать, что симеоновские признаки в тетрах XIII в. отражают контроль над его текстом в Болгарии X в., но не специальную редактуру. В этом смысле отсутствие у Г. А. Воскресенского во второй редакции полных апракосов рукописей тетра следует оценить как интуитивно достигнутый текстологический успех.

По всей вероятности, в эту же эпоху была изготовлена особая редакция Псалтыри, которую в свое время В. А. Погорелов (1901) назвал «русской». Во главе ее стоит восточнославянский список XI в., часть которого находится в РНБ, Q.п.1.73 и носит название «Бычковской псалтыри», часть находится в монастыре св. Екатерины на Синае (Slav. cod. 69; см. исследование Lunt 1976, фототипическое издание Altbauer, Lunt 1978). Как и другие восточнославянские копии XI в., этот список восходит к оригиналу из Преславской библиотеки (см. § 2). Близки к нему по характеру текста болгарские списки XIII в. из собр. Боянской церкви, № 1 (София) и РГБ, Григ. 4; см. Карачорова 1989, с. 202 и сл.

 

Hosted by uCoz