Глава 1

КИРИЛЛО-МЕФОДИЕВСКАЯ ПРОБЛЕМА И ЕЕ РЕЦЕПЦИИ В ДРЕВНЕЙ РУСИ

...И како вы не стыдите се, три езыки мьнеще тъчію, a прочіимъ въсѣмь езыко[м] и племене[м] слѣпо[м] велеще и глоухо[м] быти?.. Мы же роды знаемъ доволны, кнігы оумѣюше и б(ог)оу славоу въздающе къждо своимъ езыко[м][1].
Константин Философ. Из речи на Венецианском диспуте в 867 г.
{1}И как же не стыдно вам, признающим только три языка и велящим всем остальным народам быть слепыми и глухими?.. Мы же знаем достаточно народов, читающих книги и возносящих Богу славу каждый на своем (родном) языке.
В 60-е годы IX столетия в европейской культурной жизни произошло событие, оказавшееся эпохальным в истории народов Центральной и Восточной Европы: миссионеры из византийского города Фессалоники (Солуня) братья Константин (в монашестве Кирилл) и Мефодий с группой своих учеников создали новую письменность, специально предназначенную для записи славянской речи, которая в их время звучала на огромной территории от Пелопоннеса до Балтийского моря и от устья Лабы (Эльбы) до верховьев Оки и Волги. Изобретение новой письменности было подчинено решению величайшей культурной задачи, которую поставили перед собой братья из Солуня: с ее помощью были записаны переведенные ими с греческого на язык средневековых славян тексты христианской канонической литературы, которые зафиксировали новый для Европы книжно-литературный язык, именовавшийся в ту пору славянским (словенским), а в наше время — старославянским.
В культурной истории средневековой Европы предприятие со-лунских братьев было уникальным: на протяжении почти тысячелетия — со времени организации вселенской христианской церкви, в частности после создания Вульгаты — латинского перевода Библии, приписываемого св. Иерониму (330-419), и вплоть до начала национальных движений (ХV-ХVІ вв.) — это единственный случай перевода христианских канонических книг на родной язык верующих, не имевший до этого собственной письменности и собственной книжно-литературной традиции: то и другое было создано самими переводчиками. Это был великий подвиг, по достоинству оцененный уже современниками, почитавшими /4/ солунских братьев как своих первоучителей , святых славянских апостолов.
Правда, сам Константин Философ, доказывая правомерность и законность своего изобретения, ссылался на то, что христианскую литературу на родном языке имеют многие народы Европы и Ближнего Востока (см. его слова, вынесенные в эпиграф данной главы). Но надо иметь в виду, что в одних случаях это были языки, которые обрели письменность задолго до возникновения христианства (древнееврейский, сирийский (арамейский), арабский, коптский, греческий, латинский), в других случаях имелись в виду переводы христианской литературы на языки, получившие с этой целью письменность до рубежа IV-V вв. (готский, армянский, грузинский, по терминологии Константина — иверский).
Вместе с тем старославянский был последним литературным языком, создание которого сопровождалось изобретением специально для него предназначавшейся азбуки. Появляющиеся на рубеже средневековья и нового времени переводы Библии на языки разных европейских народов записывались (как и впоследствии) уже существовавшей системой письма — латинской азбукой (или славянской — в Восточной Европе), которая с помощью комбинаций букв или введения дополнительных значков приспосабливалась к передаче на письме особенностей местной речи.
Детищу славянских первоучителей предстояла долгая и сложная жизнь. Под пером писателей и переводчиков, пользовавшихся им как орудием духовной культуры, книжно-славянский язык, созданный солунскими братьями и их учениками, развивался и по-разному видоизменялся в разных странах Slavia orthodoxa (православной Славии), что вело к появлению местных изводов (или редакций) языка средневековой славянской книжности в Болгарии, Сербии и на Руси, где он представлен памятниками, с XI-XII вв. по-разному отражающими кирилло-мефодиевские традиции первых переводов, которые, к сожалению, до наших дней не сохранились.
Лишь на протяжении XVIII-XIX вв., по мере развития у разных славянских народов национального самосознания, книжно-славянский язык в сфере культурной деятельности уступает место новым литературным языкам, формирующимся на национальной основе, но еще сохраняет за собой функцию языка местной церкви. Именно это и дало повод ревнителям русского православия в первой половине XIX в. назвать язык традиционной славянской книжности церковнославянским; а в этой перспективе язык первых славянских переводов, представлявших исходное состояние церковнославянского языка, нередко начинают именовать древне- или старославянским (нем. Altkirchenslavisch, англ. Old Church Slavonic). /5/
Центральная Европа в IX-X веках (публ. по изд.: Vlasto A. P. Ihe Entry of the Slavs mto Christendom, 1970)
Новые национальные славянские литературные языки пришли на смену церковнославянскому не сразу и в той или иной степени усваивали его многовековые достижения [см. 177 разд II-IV- 44 с. 49-98 ]. Особенно существен вклад церковнославянского в систему норм русского литературного /6/ языка , создатели которого вполне осознанно и целенаправленно учитывали традиции средневековой славянской письменной культуры [см. 189; 203, с. 101-109]. М.В.Ломоносов, указывая на то, что литературный русский язык соединяет в себе „великолепие ишпанского, живость французского, крепость немецкого, нежность итальянского, сверх того богатствои сильную /7/ в изображениях краткость греческого и латинского языка" [106, с. 391], разъяснял: „Сие богатство больше всего приобретено купно с греческим христианским законом, когда церковные книги переведены с греческого языка на славенский... Оттуду умножаем довольство российского слова, которое и собственным своим достатком велико и к приятию греческих красот посредством славенского сродно" [там же, с. 587]; „сия польза наша, что мы приобрели от книг церковных богатство к сильному изображению идей важных и высоких" [там же, с. 590].
Доля церковнославянского наследия на разных уровнях структуры русского литературного языка неодинакова. Она незначительна в фонетике, где нормы произношения в основном ориентированы на особенности старомосковского говора. Более заметна она в морфологии, где русский литературный язык усвоил от церковнославянского целый ряд категорий и форм, не свойственных языку повседневного общения (причастия, деепричастия, простые формы превосходной степени, шестипадежную систему склонения существительных и ряд других). Но особенно велико церковнославянское наследие в синтаксисе и лексике, где до сих пор используются синтаксические конструкции и создаются новые слова с церковнославянскими корнями и аффиксами по словообразовательным моделям, предложенным славянскими первоучителями. Именно на этих уровнях, по мнению Н.С. Трубецкого, „русский литературный язык в конечном счете является прямым преемником староцерковнославянского языка, созданного Святыми славянскими первоучителями в качестве общего литературного языка для всех славянских племен" [185, с. 69].
Культурно-историческая преемственность между русским литературным языком и церковнославянским (см. подробнее [204]) органически включает в круг вопросов, решение которых открывает возможности строго научного изучения истории русского литературного языка, так называемую кирилло-мефодиевскую проблему — комплекс вопросов, связанных с выявлением условий и обстоятельств появления славянской письменности и старославянского языка, созданных Константином (Кириллом) и Мефодием и утверждавшихся на протяжении ІХ-Х вв. их учениками и последователями. Рассмотрение этих вопросов составляет содержание первых этапов процесса, описываемого в предлагаемой вниманию читателей книге.
Кирилло-мефодиевская проблема очень активно разрабатывалась на протяжении ХIХ-начала XX в. (см. аналитический обзор [244]), в том числе и в России. К началу 30-х годов XX в. ей было посвящено, по данным Г.А. Ильинского, около 3,5 тысяч книг, статей и брошюр [см. 70]. Однако после издания в 1930 г. П.А. Лавровым капитального свода источников, связанных с созданием /8/ славянской письменной культуры [см. 96], кирилло-мефодиевская проблематика на долгие десятилетия исчезает со страниц отечественной печати (не считая редких вузовских пособий, скупо сообщающих вполне традиционные сведения о солунских братьях и обстоятельствах создания ими славянской письменности и старославянского языка). Связано это отнюдь не с утратой того интереса к деятельности первоучителей, который, по словам В.И. Ламанского, целое столетие представлял „главную привлекательную силу в истории славянской филологии" [97, с. 34], а с тем, что славистика как область историко-филологических исследований в 30-е годы была объявлена в нашей стране „вне закона", а ее лучшие представители (в том числе такие выдающиеся языковеды, как H.H. Дурново, А.М. Селищев и многие другие) подверглись репрессиям, обвиненные в „панславизме"...
Обусловленная политическими соображениями „реабилитация" славистики в годы второй мировой войны, когда она должна была подкрепить идею консолидации славянских народов в борьбе с общим врагом, не изменила положения дел в области палеославистических исследований. Для восстановления традиций отечественной кирилло-мефодианы понадобился приход в науку нового поколения исследователей. В 1971-1972 гг. появляется двухтомная монография Е.М. Верещагина, посвященная переводческой деятельности славянских первоучителей [см. 20; 21], и лишь в 1980-1981 гг., спустя полвека после издания книги H.A. Лаврова, Институт славяноведения и балканистики АН СССР выпускает библиографию послевоенных трудов по кирилло-мефодиевской проблематике [см. 119], а вслед за этим — русские переводы важнейших источников о жизни и деятельности создателей славянской письменной культуры, снабженные историческими и библиографическими комментариями Б.Н. Флори, в которых суммируются научные знания, накопленные мировой славистикой к концу 70-х годов XX в. [см. 158][2]. Наконец, в 1984 г. замечательный советский языковед С.Б. Бернштейн, которому принадлежат особые заслуги в послевоенном возрождении отечественной славистики, издает книжку, где „характеризуются источники и описываются жизненные пути Константина-Философа, Мефодия и их непосредственных учеников" [11, с. 4] и предлагается компактный обзор кирилло-мефодиевской историографии [см. там же, с. 145-154]. Стремясь „не отдаляться от источников, не создавать новых гипотез, не выдавать своих предположений за подлинные факты" [там же, с. 5], С.Б. Бернштейн тем самым оставляет для обсуждения целый комплекс вопросов кирилло-мефодианы, не получивших в /9/ славистике более или менее убедительного ответа. Именно такие вопросы и оказываются в центре внимания автора этих строк.
{2}Хорошо отобранная библиография исследований о деятельности славянских апостолов позволяет в необходимых случаях отсылать к этому изданию, не перегружая текст библиографическими справками.
Последние главы предлагаемой на суд читателей книги, освещающие „четвертый этап" развития славянской письменной культуры, посвящены анализу исторических условий распространения славянской книжности на Руси, которая, усвоив ее в ходе христианизации страны в X столетии, в конечном счете оказалась единственной преемницей созданного солунскими братьями старославянского языка.
История книжно-славянского языка в России (церковнославянского языка русского извода), начиная с его старейшего представителя — евангелия-апракоса, переписанного для новгородского посадника Остромира дьяконом Григорием в 1056-1057 гг. (так называемого Остромирова евангелия — самого раннего из сохранившихся датированного памятника Древней Руси), изучается достаточно интенсивно в плане истории русского литературного языка эпохи средневековья (см., например, [190]). Что же касается обстоятельств становления славянских книжно-литературных традиций на Руси, получивших отражение в ОЕ, то здесь еще немало нерешенных вопросов, ибо до сих пор культурно-историческая обстановка и важнейшие события, связанные со становлением древнерусской, как и вообще славянской письменной культуры, по преимуществу изучались историками русской церкви (а не филологами) и явно нуждаются в историко-филологическом осмыслении. С этой точки зрения предлагаемую вниманию читателей книгу можно охарактеризовать как взгляд на более или менее известные события начального этапа истории славянской книжности глазами филолога и даже специальнее — глазами историка славянских языков, который в ряде случаев вполне однозначно воспринимает сообщение средневекового автора, по-разному толкуемое в историографии, а нередко обнаруживает информацию, ускользающую от внимания историка-медиевиста.
Мне уже приходилось демонстрировать, как внимание к языковым формам древнего источника может менять устоявшиеся представления о заключенной в нем информации (см., например, [200, с. 156, 165-166, 170, 193-194 и др.]) и даже извлекать новые сведения из давно известного сообщения [см. 199, с. 51]. Участница недавней дискуссии, завязавшейся вокруг прочтения средневековых греческих источников, связанных с крещением киевского князя Владимира, справедливо заметила своему оппоненту: „Да, только „сверхточное", буквальное отношение к грамматическому строю древнего текста, исключительное внимание к слову, к термину, к грамматическим формам (особенно при изучении хронологии событий!) — так обязан относиться любой исследователь к прочтению источника" [15, с. 195]. Так, к примеру, A.A. Шахматов, наблюдая за сообщениями летописи о рождении сыновей Ярослава Мудрого, заметил, что единственный случай употребления формы множественного числа („...и нарекоша имя ему Вячеславъ" — под 6544 г.) приходится на /10/ ситуацию, когда сам Ярослав в это время находился в Новгороде (!); во всех остальных случаях — „ нарече ему имя ...", т.е. 'он (сам) назвал', ибо присутствовал при рождении [см. 217, с. 488]. Ср. еще [123] (в частности, с. 31-32), где анализ разночтений в употреблении форм будущего времени в старейших списках ПВЛ убедительно подтверждает тезис Н.М. Богдановой: „Живые грамотные носители языка прекрасно знали, что обозначают эти формы: употребляли их сознательно и вкладывали в них определенный смысл " [15, с. 197] (разрядка моя. — Г.Х.).
Адресованная не только специалистам, но и широкому кругу читателей, а потому популярная по изложению, эта книга тем не менее не является научно-популярной по жанру. Знакомя читателей с теми представлениями о происхождении славянской письменности и старославянского языка, которые сложились в славистике за 200 лет ее научной истории, книга, в отличие от установок С.Б. Бернштейна (ср. выше), в первую очередь излагает результаты исследований самого автора, далеко не всегда совпадающие с общепринятыми представлениями. Эта „нетрадиционность" результатов связана с попыткой преодолеть неизбежную „замкнутость" источников, на которые опираются исследователи кирилло-мефодиевской проблемы и на расширение которых в наше время, спустя 1100 лет после завершения деятельности последнего из создателей старославянского языка, вряд ли можно рассчитывать; во всяком случае, XX век не прибавил ничего принципиально нового к тому, что уже было известно науке к концу XIX столетия. В этой ситуации, подобно тому как в реконструкции истории самого старославянского языка „дальнейшие успехи исторического языкознания зависят не столько от накопления новых данных (которых собрано уже немало), сколько от усовершенствования методики исследования с тем, чтобы собранный материал получил надежную хронологическую и локальную приуроченность" [3, с. 3], так и в изучении кирилло-мефодиевской проблемы перспективу дальнейших разысканий следует видеть в критическом осмыслении результатов уже проделанной работы в плане отделения достоверного от легендарного в сообщениях хорошо известных средневековых сочинений, которые должны быть прочитаны заново с позиций нынешнего уровня знаний. /11/

 

Hosted by uCoz