Глава 5

SOLUŇSKÁ STAROSLOVĚNŠTINA

... so olass Konstantin lange vor dem Plan einer Mission in Mähren an der slavischen Schrift und an seiner Uebersetzungen gearbeitet haben muss. Daraus wäre zu schliessen, dass er bei dieser Arbeit die Slaven seiner Heimat und deren weiterer gleichsprachiger Umgebung, also Mazedoniens und Bulgariens, im Auge gehabt habe[ 1] .
A. Leskien. Handbuch dt.r altbulgarischen (altkirchensla-vischen) Sprache (1871)
Паннонские Жития утверждают, будто славянская азбука и старославянский язык были созданы Константином Философом по поручению константинопольского двора во главе с императором Михаилом III, откликнувшимся в 863 г. на просьбу моравского князя астислава, которому якобы понадобился учитель, „иже би ны въ свои езыкь истинную вѣру хрістіан'скоую сказаль" (ЖК, гл. XIV, с. 104). Однако исследователи кирилло-мефодиевской проблемы, учитывая тщательно разработанное соответствие сла­вянской азбуки фонологическому составу тогдашней славянской речи, а также высокое качество старших переводов, достаточно рано пришли к убеждению, что языкотворческая деятельность Константина и Мефодия началась задолго до 863 г. и, следова­тельно, по их собственной инициативе . Ответов на вопросы, когда и почему было задумано солунскими братьями создание славянской письменности, в средневековых источниках, конечно, нет; и тем не менее уверенность, что к 863 г. эта сложная работа была если не завершена, то по крайней мере близка к за­вершению с конца XIX в. становится всеобщей. Она основывается на рассуждениях, сформулированных уже А. Лескином: „Состав­ленное Константином письмо настолько превосходно˝, что „может рассматриваться лишь как результат долго длившейся работы˝, ибо даже такой знающий и талантливый человек, как он, „не мог без долгих наблюдений и опытов составить столь совершенную азбуку для богатой звуковой системы, сильно отступающей от греческой˝; а это значит, ,,что Константин должен был работать над славянским письмом и над своими переводами задолго до плана миссии в Моравию", ориентируясь, как это видно /36/ из фонологического состава его азбуки, на хорошо знакомый ему диалект родного Солуня [247, с. XX-XXI]; (см. обзор [158, с. 18]).
{ 1 } Константин задолго до плана миссии в Моравию должен был работать над славянским письмом и над своими переводами. Из этого следовало бы заключить, что он при этой работе имел в виду славян своей родины и прилегающих к ней сходноязычных окрестностей, т.е. Македонии и Болгарии. А. Лескин. Уе6ник дреѳнеболгарского (древнецеркоѳнославянского) язы­ка (1871).
Учитывая давние христианские традиции славяноязычного на­селения Солуня и его окрестностей (см. выше с. 28-29), что вполне согласуется с выдвинутой более ста лет назад И. Тейлором и затем поддержанной и тщательно разработанной И.В. Ягичем гипотезой о связи глаголицы с греческим минускулом ([см. 229, с. 82-84 и далее]; ср. таблицу [225, с. 29]), которым византийские славяне могли пользоваться в докирилловское время[ 2 ] (вспомним у Храбра: славяне, „крѣстивше же ся, римьсками и грьчьскыми писмены нуждааху ся писати словѣньску рѣчь без оустроения" — Хр., с. 114), И.Курц высказал предположение, что здесь ко вре­мени деятельности солунских братьев уже могли существовать и первые опыты переводов отдельных чтений и молитв, которые записывались „неустроенным" греческим минускулом [см. 246, с. 315-318].
Ориентация первоучителей на диалект Солуня означает, что первоначальная система норм того книжно-литературного языка, который был представлен в первых опытах переводов и кото­рый Н.С. Трубецкой называл простарославянским (точнее „прастароцерковнославянским" — uraltkirchenslavisch), а В. Ткадлчик позднее обозначил как soluňská staroslověnština, могла характери­зоваться чертами, отсутствовавшими в славянских диалектах не только Среднего Подунавья, но и Восточной Болгарии, т.е. черта­ми более узкого распространения, чем „южнославянские˝ и даже „болгаро-македонские˝ (к которым обычно относят начальный а-, л <*dl или *tl, „вставочный˝ л', -ши во 2-м л. ед. числа и -тъ в 3-м л. обоих чисел глаголов, имперфект и некоторые другие). H.H. Дурново в свое время высказал хорошо аргументированное предположение, что такими особенностями, исчезнувшими в пе­риод бытования старославянского языка среди славян Среднего Подунавья, могла быть фонема <ʒ'> (из *g' по 2-му и 3-му смяг­чению задненёбных), для обозначения которой Константин ввел в свою азбуку букву „зело˝, отличную от буквы, обозначавшей < з > , и в звуковом значении встречающуюся только в глаголичес­ких текстах, связанных с западномакедонской Охридской школой, но отсутствующую в КЛ, а в кириллических рукописях варьирующуюся с буквой „земля˝ [см. 41, с. 54-55], а также местные, западномакедонские рефлексы праславянских *dj и *tj, *kt', что требует специального обсуждения.
{ 2 }Напоминая, что И. Тейлор исходил из предположения, что „славяне еще до Кирилла пробовали передавать свои слова и свои звуки греческими буквами˝ И.В. Ягич пояснял: „Если такие попытки действительно сущес­твовали, что можно допустить, тогда неудивительно, что и Кирилл ими воспользовался, приведя их только в известную систему˝ [229, с. 84].
Прежде всего здесь возникает проблема буквы „грьвь" — (по И.В. Ягичу, из соединения курсивных греческих γι /37/ [см. 229,с. 90]), наличие которой в глаголической азбуке, созданной для письменной фиксации „солунской старославянщины˝, не может быть оправдано, как это обычно делается, необходимостью обоз­начить [г'], встречающийся только в греческих словах. Из целого комплекса соображений, выдвинутых в свое время H.H. Дурново [см. 41, с. 55-56; 42, с. 72-75], а позднее обстоятельно развитых В. Ткадлчиком [см. 255, с. 347-354], достаточно обратить внимание на то, что перед гласными переднего ряда произношение [г'] в гре­цизмах не могло восприниматься как реализация особой фонемы, отличной от < г > , если только не было „своей˝ фонемы (!) того же образования, ибо для обозначения звуков, встречаю­щихся только в греческих книжных заимствованиях, славянские азбуки использовали буквы греческого алфавита, как в случаях с Φ , θ, Τ („ипсилон˝, слав, „ижица˝), а в кириллице также еще и „кси" и „пси" [ср. 21, с. 124-134]. Иначе говоря, сам принцип, положенный в основу графической системы Константина, указывает на то, что особая (не соответствующая греческой) буква могла быть введена в нее только в том случае, если она была необходима для обозначения элемента славянской фонологической системы, а не фонетического варианта, встречающегося лишь в иноязычной лексике (ибо, например, в гр. ἄγγελος, как и в слав, анг'елъ/агг'елъ, перед гласным переднего ряда реализовалась фонема <g> — <г> [ср. 255, с. 352]). Вместе с тем старейшие азбучные молитвы подсказывают, что в славянской речи, на которую ориентировался Константин, фонема, обозначавшаяся буквой „грьвь˝, не встреча­лась в начале слов [см. 41, с. 55, 56 и др.]. Все вместе заставляет предполагать, что она обозначала рефлекс праслав. *dj, который в окраинных (в основном в западных) македонских говорах реа­лизуется как средненёбный (палатальный) [г'][3], представляющий, однако, не новацию (под влиянием сербских говоров, как думал А.М. Селищев), а архаизм, оттесненный на окраины под влиянием восточноболгарских диалектов, где в качестве рефлекса*djвыступает фонема <жд'> [см. 255, с. 348-354]. Именно поэтому и не оказалось соответствия букве „грьвь˝ в кириллице, составленной в Восточной Болгарии (см. ниже), ибо здесь она была „не нужна˝, поскольку могла бы обозначать только позиционный вариант <г> в греческих словах (как и [к'], [х'], обозначавшиеся буквами к, х: кесарь, архиереи, как и ангелъ.
{ 3 }Еще в XIX в. Ф. Миклошич в качестве одного из аргументов в пользу защищавшейся им „паннонской˝ диалектной основы старославянского языка выдвигал то обстоятельство, что в македонских говорах рефлексы *dj и *tj реализуются как [г'] и [k '], между тем как во всех сохранившихся славянских текстах (кроме, разумеется чешских КЛ, дающих здесь З и Ц ) рефлексами этих праславянских сочетаний выступают жд и шт (см. обзоры [92, с. 11; 205, с. 273]).
Утверждение, что буква („грьвь") в составе глаголицы свидетельствует об ориентации ее составителя на „солунский˝ диалект, /38/ неизбежно выдвигает вопрос об отражении в первоначальной аз­буке (в изобретенной Константином глаголице) глухой пары <г'>, которая должна была реализоваться в средненёбном (палаталь­ном) согласном типа [к'] как рефлексе праслав, сочетаний *tj и *kt'.
Новейшие исследования С.Л. Николаева позволяют реконструиро­вать рефлексы типа [r']~[k'] и для древнего псковско-новгородского диа­лектного ареала (который автор связывает с летописными кривичами), на противоположной окраине раннесредневековой Славии [см. 126, в час­тности, с. 128-140]. Эти рефлексы, восстанавливаемые на основании отдельных реликтовых явлений в псковских говорах и показаний нов­городских берестяных грамот, с XIII-XIV вв. вытесняются в результате междиалектного взаимодействия под влиянием древнерусских северо­восточных говоров. Аналогия к раннесредневековым взаимоотношениям славянских говоров Македонии и Восточной Болгарии, как видим, достаточно выразительна!
H.H. Дурново предположил, что для обозначения фонемы <к'> Константин пользовался буквой (будущей щ < Щ ), которая не использовалась в Моравии (в КЛ и в более поздних ПО соответствующие рефлексы обозначаются буквами, тождественными кириллическим з и ц ) и не встречается в ряде глаголических памятников древнеболгарского происхождения (например, в КС; лишь однажды в ЗЕ), предпочитающих буквосочетание, соответ­ствующее кириллическому шт [см. 41, с. 56-58; 255, с. 354-364]. Необходимо при этом учитывать, что последующая судьба этой буквы, нашедшая отражение в старейших глаголических (а также кириллических) рукописях, созданных спустя не менее полуто­ра столетий после изобретения глаголицы, связана с тем, что болгарскими писцами она употреблялась в соответствии с перво­начальной орфографией, т.е. для обозначения рефлексов тех же *tj и *kt', которые здесь совпадали с рефлексами *stj, *skj, в резуль­тате чего местные книжники неизбежно отождествляли щ и шт , постепенно становившиеся вариантными способами обозначения на письме одной и той же фонемы. Ср. позднее то же на уси, где, однако, устанавливается „свое˝ звуковое значение щ под влиянием местных рефлексов *stj, *skj (видимо, [ш'ч'], но не [шт']).
В „моравской˝ орфографии эти рефлексы обозначались буквосоче­танием, соответствовавшим кириллическому шч , что и лежит в основе очень распространенной идеи о лигатурном происхождении глаголичес­кой буквы — из сочетаний Ш . Между тем отсутствие буквы ( Щ ) в начале слов (кроме ШТЮЖДЬ [см. 42, с. 73]) говорит о том, что в началь­ный период славянской письменности эта буква не означала рефлексов *stj, *skj, передававшихся сочетанием Ш = ШЧ [см. 41, с. 61]. Идею ли­гатурного происхождения подрывают и собственно палеографические свидетельства. По наблюдениям Г.Г. Ланта, в ЗЕ, где лигатуры обыч­ны, буква встречается лишь однажды, между тем как, например, в СТ, где лигатур относительно мало, лишь однажды отмечено ШТ — обычно рефлексы глухих праславянских палатальных сочетаний обозначаются буквой [см. 248, с. 253-257; ср. 255, с. 355]. Возможно, отражением первоначального звукового значения = [к'] являются отмечаемые в глаголических хорватских рукописях (где глаголица могла появиться /39/ еще во времена Мефодия) вариантные написания имени славянского апостола (в кириллической транслитерации) Курилъ Щурилъ , т.е. [к'ирилъ] [см. 255, с. 354-355].
К особенностям, обусловленным солунской диалектной ориентацией первых переводов, могут быть отнесены и некоторые морфологические черты, оказавшиеся достаточно устойчивыми в последующей истории старославянского языка. В.Ф. Мареш, ука­зав на десяток таких особенностей (Т. ед. ч. - омь /- емь , конечный элемент именных и местоименных флексий - ѩ , Д. ед. ч. тевѣ , сeбѣ , флексия 2-го л. ед. ч. - ши и формант глагольных флексий 3-го л. - тъ и некоторые другие [ср. 41, с. 64; 24, с. 177]), приходит к выводу, что в чешском („моравском˝) изводе древнеславянского литературно­го языка, как об этом свидетельствуют КЛ, они сохраняются очень последовательно, кроме случаев, когда для „прастарославянского˝ реконструируются вариантные формы, одна из которых совпадает с „прачешской˝ [см. 110, с. 19]. В последнем случае речь может идти лишь о том, что сохранившиеся рукописи (с конца X в.!) не позволяют однозначно реконструировать первоначаль­ную норму, характеризовавшую „солунскую старославянщину˝.
Можно указать еще и некоторые особенности глагольного фор­мообразования, скорее всего восходящие к „солунскому субст­рату˝.
Узколокальной, диалектной по происхождению чертой было образование сослагательного наклонения со вспомогательным глаголом в форме бимь , бѫ которое достаточно регулярно встречается в глаголических рукописях (во всех трех евангели­ях — ЗЕ, МЕ и АЕ, а также в КС, СП и СТ), где лишь в единичных случаях попадаются образования с аористом (2 примера в ME, l пример в АЕ и 2 или 3 — в ЗЕ), между тем как в кириллических рукописях (только в СК и СР) они, по сути дела, представле­ны реликтово на фоне регулярных образований сослагательного наклонения с аористом. Так, в евангельском тексте СК на 6 образований с бимь (1 пример) и бѫ (5 примеров) приходится 36 образований с аористом (в соотношении 1:6), а в С соотношение „солунского˝ и общеславянского образований еще выразитель­нее — 17:127, т.е. в соотношении 1:7,5 (для сравнения: в МЕ на 95 примеров с бимь (и т.д.) встретилось лишь два образования, с аористом — бысте и бышѧ [198, с. 291]). В синхронных этим ру­кописям древнерусских памятниках (начиная с ОЕ), как, впрочем, и в остальных болгарских кириллических, образований с бимь (и т.д.) нет. Эти данные, характеризующие рукописи одной и той же исторической эпохи, но разных школ книжности, подсказывают, что перед нами не отражение эволюции глагольных форм во вре­мени, а результат разного отношения книжников (или разных книжных школ) к нормам глагольного фор­мообразования кирилло-мефодиевских переводов: фактор /40/ времени здесь связан не с развитием структур разных славян­ских диалектов, а с проникновением старославянского языка в разные регионы средневековой Славии (см. подробнее далее), где отношение книжников к нормам „солунской старославянщины" складывалось по-разному (ср. выше с. 32).
Любопытна в этом плане встречающаяся в ряде глаголических ру­кописей (в МЕ, ЗЕ, АЕ и СП) контаминированная форма 3-го л. мн. ч. бишѧ при обычной бѫ . Например, в МЕ отмечены два примера бишѧ при одном бышѧ , при том что в остальных 17 случаях употребления 3-го л. мн. ч. сослагательное наклонение представлено формой бѫ . В ЗЕ однажды подобный случай отмечен в 1-м л. мн. ч.: бихомъ (И. XVIII. 30; но там же в Мт. XXIII, 30 бимь вместо бимъ при аористе быхомъ [см. 18, с. 281-282]. Эти образования свидетельствуют об ориентации переписчиков (или редакторов) рукописей на „солунскую˝ норму, но от­несенную в их языковом сознании с формой аориста вспомогательного глагола, характеризовавшей конструкцию сослагательного наклонения в их родном диалекте.
Вполне вероятно предположить, что со славянскими диалектами исторической Македонии связаны и „архаические˝ формы сигматического аориста типа поясъ — начѧсѧ и вѣсъ вѣсѧ , которые обычны в глаголических рукописях Охридской школы — СП (кроме одного случая), МЕ, КС, АЕ и (менее последовательно) ЗЕ, но отсутствуют в кириллических СК и С и лишь споради­чески обнаруживаются в некоторых древнерусских манускриптах XI в., где они явно идут от протографов (по мнению Г.Г. Ланта, македонского происхождения [см. 249, с. 279]). Даже если исчезно­вение архаических аористных форм, вытесняемых аналогически­ми новообразованиями типа начѧхъ — начѧшѧ и ведохъ — ведошѧ , объяснять эволюцией аористного спряжения в живой славянской речи (вряд ли, впрочем, одновременной в разных славянских ди­алектах, ибо в древнерусских рукописях аористных образований на -с- нет уже в XI в., а в текстах сербского происхождения они обычны и позднее [см: 18, с. 256-261]), то и в этом случае закрепле­ние образований на -с- в языке кирилло-мефодиевских переводов следует связывать с его ориентацией на говоры Македонии се­редины IX в., а не с их большей древностью по сравнению со временем, от которого до нас дошли сохранившиеся рукописи.
Только балканским славянским говорам был свойствен и кодифицированный Константином имперфект (являвшийся, видимо, праславянским диалектным новообразованием, отсутствовавшим в говорах за Лунаем и в Восточной Европе [см. 208, с. 37-49]), который в говоре солунских славян эпохи первоучителей был пре­дставлен нестяженными формами, а в старейших сохранившихся рукописях постепенно вытесняется стяженными, встречающими­ся, хотя и нечасто, уже в МЕ и ЗЕ, чаще — в АЕ, СП и СТ и единственно употребительными в СК [см. 18, с. 268-269]. В памятниках, созданных в пределах одного столетия и в границах /41/ одного языкового ареала, это „движение явно должно отражать не „стремительную˝ эволюцию глагольных форм в древнеболгарских говорах, а постепенное вытеснение традиционной „солунской˝ нормы глагольного формообразования, которая оказалась в противоречии с местными формами имперфекта, характеризовав­шими родной язык древнеболгарских книжников.
Констатируя рост нестяженных форм в языке СР, А. Вайан отмечает наличие в этом памятнике XI в. (синхронном ОБ, где тоже очень заметно преобладание нестяженных форм над стяженными) „неправильных˝ образований типа грѧдѣѣше , начнѣѣхомъ и т.п. (см. там же). Вопреки мнению автора, эти формы не могут быть архаичными, ибо суффикс имперфекта образовался в результате сочетания аористного аффикса -х-/-ш- (но уже не *s) и давнего итеративного аффикса - а - (ср. npocu-mи —> праш-а-ти), которому факультативно мог предшествовать аффикс - ѣ -( из - ā -), выражающий идею состояния [см. 208, с. 48-49].
В изобилии отмечаемые в рукописи, для которой архаические гла­гольные формы в целом не характерны (см. выше о формах аориста и сослагательного наклонения в СР), образования типа начьнѣѣхомъ скорее производят впечатление искусственных, создававшихся книжниками, стремившимися следовать образцовой норме, которая не совпадала с формами их родного диалекта.
Устойчивость имперфекта в морфологической системе церков­нославянского языка за пределами Балканского полуострова (в Чехии и на уси) обусловливалась отсутствием в местных го­ворах альтернативных образований[ 4 ], а изменения в оформлении суффикса могут быть связаны с деятельностью восточноболгарских (преславских) книжников, диалекту которых имперфект, не­сомненно, был известен.
{ 4 } Наблюдения за варьированием орфографических норм церковнославянского языка русского извода убеждают, что традиционная норма адаптиру­ется или полностью заменяется новой в тех случаях, когда ей противостоит в местных славянских говорах иначе оформленное, но функционально од­нозначное явление, в то время как языковые особенности, не имеющие противопоставления в родном языке местных книжников, как правило, ока­зываются достаточно устойчивыми во времени [см. 204, с. 13-14]. /42/

 

Hosted by uCoz