Глава 8

ПРОБЛЕМА ЭКСПЕРТИЗЫ СЛАВЯНСКОГО ЕВАНГЕЛИЯ

Litteras denique Sclaviniscas a Constantmo quondam philosopho reppertas, quibis Deo laudes debite resonent, iure laudamus et in lingua Christi domini nostri preconia et opera enarrentur, iubemus1 .
Послание папы Ионна VIII князю Святополку (июнь 380 г.)
Ни в латинских, ни в славянских сочинениях, созданных в эпоху, когда еще были живы свидетели зарождения славянской письменности, в том числе и в паннонских Житиях, нет никаких намеков на экспертизу славянских книг, освященных папой Адрианом II, после того как они были вручены ему солунскими братьями в декабре 867 г. И это обстоятельство должно иметь свое объяснение ввиду очевидной важности подобного акта по отношению к новопереведенным конфессиональным текстам, которые должны были нести „свет истины" славянским народам, приобщавшимся с их помощью к христианскому вероучению.
1 При этом воздадим должное славянским книгам, найденным в свое врем Константином Философом, по которым возносится надлежащая хвала Бог; по праву одобряем (их) и предписываем на атом языке совершать молитвы и проповедовать деяния господа нашего Христа.
Необходимость текстологической и теологической экспертизы таких книг не подлежит сомнению. И это хорошо понимали средневековые авторы, писавшие о событиях 867-868 гг. спустя.., два-три столетия, когда они могли опираться на собственные представления, а не на реальные факты уже далекого от них прошлого. Так, в чешской легенде Кристиана о свв. Вячеславе /74/ и Людмиле (конец X в., по спискам с конца XIV в.) читаем: „После того как Кирилл прибыл в Рим по церковным делам, верховный первосвященник либо остальные ученые или князья церкви испытывали его, не вопреки ли каноническим правилам осмелился он установить отправление литургии на славянском языке" 2 . То же находим и в „Житии Наума" — памятнике болгарской традиции (по спискам XV-XVI вв.) 3 , где говорится о том, что св. Кирилл и его ученики, прибывшие с ним в Рим, „вземше своя новопреложенныя болгарския книги", вручили их папе Адриану, который сопоставил „еллинское с болгарскимъ" и только после этого повелел „дати книги въ общее научение всѣмъ Славенскимъ народомъ" [96, с. 185]. Как видим, авторы этого Жития (как и Кристиан) не могли представить себе, чтобы официальное признание славянских христианских текстов могло произойти без сличения старославянских переводов с Септуагинтой — греческим текстом Священного писания.
Почему подобных сообщений нет в документах, синхронных деятельности славянских апостолов?
Есть основания подозревать, что в 868 г., когда в Риме был освящен старославянский текст Евангелия 4 , экспертизы славянских книг не было ;и этот факт был известен (!) епископам, близким папской курии (например, Формозу и Гаудериху, которым было поручено „святить" учеников Константина) 5 или находившимся в Риме в период пребывания там солунских братьев. Более того, судя по тексту „Conversio Bagoariorum et Carantanorum" , если рассматривать его как материал „обвинительного заключения" (см. выше примеч. 1 на с. 63), церковно-юридическим основанием обвинений, предъявлявшихся баварскими епископами Мефодию в 870 г., было неверие или по крайней мере неуверенность его противников в ортодоксальности текстов Священного писания (в документе упоминается Евангелие, /75/ а также организация церковной службы) на славянском языке, использовавшихся в Паннонской епархии с благословения Адриана II, поскольку они, видимо, знали, что папа не проводил экспертизы этих текстов. И вряд ли случайно они подчеркивают греческое происхождение Мефодия ( quidam Graecus Methodius nomine ), когда в гл. 12 утверждают, что его „новоизобретенные славянские книги" оттесняют в глазах местного населения на второй план латинский язык и римское учение (см. СБ, с. 41) 6 ; ср. в заключительной фразе последней гл. 14: „Нос enim ibi observatum fuit usque dum nova orta est doctrina Methodii philosophi" („Так это и продолжалось непрерывно, покуда не появилось новое учение философа Мефодия" — СБ, с. 42).
2 О. Кралик, из статьи которого заимствовано цитированное высказывание, как и другие исследователи кирилло-мефодиевской проблемы, озабоченные текстологическими соответствиями произведений разной традиции, не понял, что речь здесь идет о теологической экспертизе конфессиональных славянских текстов, а потому вслед за Р.О. Якобсоном интерпретирует этот пассаж в плане его соответствия рассказу ЖК (гл. XVI) о венецианском диспуте с „триязычниками" о законности богослужения на славянском языке [см. 88, с. 197].
3 М. Вейнгарт считал (и О. Кралик присоединяется к этому мнению), что одним из источников Кристиана наряду с ЖК и ЖМ было также и „Житие Наума" [см. 88, с. 199, 206].
4 См. в ЖК: „Пріем' же папа кнігы словен'скые, [свети е] и полозки с въ ~цркви ~стые Марiе... И яко же с(вя)тише се, и абіе пѢше літоургію въ цркви ~ стго ап с ла Петра славен'скым езыком " (гл. XVII, с. 108).
5 См. там же: „По семь повелѣ папа двѣма еп с кома, Фирмосу и Гомдроух'му , с(вя)тити словесіемь словен'скые оученикы"; ср. у Гаудериха Веллетрийского: „И воздав хвалу названному Философу за многое добро, посвятили его брата Мефодия в священники, а их учеников в пресвитеры и дьяконы" (СБ, с. 57).
6 Это указание доносчиков для рассматриваемого периода очень актуально, если вспомнить, что в 863 г. Николай I публично предал Фотия анафеме, а в 866 г. в ответах на вопросы новообращенного болгарского князя Борис ІІ последовательно утверждал ложность греческой церкви, подчеркивал,) что греки не могут научить истинной и правой вере [см. 162, с. 183—184].
Нельзя в этой связи не отметить, что согласно тексту ПВЛ киевскому князю Владимиру накануне крещения греко-славянский философ преподает „полуарианский" символ веры [см. 127, с. 1-2].
Нетрудно заметить, что противников Мефодия волнует не сам по себе славянский язык его проповедей и утверждаемой им литургии, а неуверенность в том, что именно проповедуется на этом (неизвестном им) языке. Иначе говоря, гонение на Мефодия в начале 70-х годов — это не происки сторонников „триязычной ереси" (значение которой исследователями кирилло-мефодиевской проблемы явно преувеличено под влиянием гл. XVI ЖК, рассказывающей о диспуте Константина с „триязычниками" в Венеции, и гл. VI ЖМ, поминающей об этом без имени Константина-Кирилла; хотя не исключено, что некоторые противники славянского богослужения вполне могли демагогически прикрываться этой доктриной), а идеологическое преследование новоявленного епископа, опиравшееся на употребление в церковной практике старославянских текстов, записанных неизвестной местным клирикам азбукой и одобренных Адрианом II без необходимой для этого теологической экспертизы.
На основании папских посланий 879-881 гг. в кирилло-мефодиане сложилось мнение, что в 880 г. Мефодий побывал в Риме по вызову Иоанна VIII 7 , после чего этот папа вновь, как и в 873 г., становится, подобно своему предшественнику Адриану II, активным защитником правоверия паннонского архиепископа. В , самом деле: отчитав в мае 873 г. баварских клириков за неправый суд над Мефодием и потребовав от них полного признания прав паннонского архиепископа, Иоанн VIII в 879 г. вдруг раздраженно упрекает Мефодия, что тот, „как мы слышали"(!), нарушает требования римской церкви и вводит в заблуждение свою паству, /76/ за что и призывает его к ответу (см. СБ, с. 92). Однако в июне следующего 880 г. тот же папа объявляет Святополку, что он полностью убедился в правоверии паннонского архиепископа, который является также и главой „святой моравской церкви", и требует, чтобы назначаемый им по просьбе моравского князя епископ Нитры Вихинг был во всем послушен своему архиепископу. Иоанн вновь подтверждает законность славянской литургии, отмечая, что он одобряет славянские книги Константина Философа, поскольку в них воздается должная (следовательно, соответствующая римским канонам!) хвала Богу 8 , что явно снимает упреки, содержавшиеся в его гневном послании годичной давности (см. СБ, с. 93-95). Наконец, в послании Мефодию от 23 марта 881 г., выражая благодарность за то, что архиепископ преуспевает в утверждении среди своих духовных чад правой веры, Иоанн подчеркивает, что он отвергает любые наветы на своего верного „брата" (там же, с. 96). Видимо, этой ситуации и посвящена в ЖМ небольшая гл. XIV 9 , где с помощьюцитаты из „Второго послания к коринфянам" ап. Павла излагаются сентенции по поводу трудностей, которые ожидают подвижника на тернистом пути, благополучно завершающемся „скончанием печалей". И только вслед за этим рассказывается, что Мефодий, отвергнув, наконец, „вься мълъвы и печаль свою", приступил к переводческой работе, в результате которой и был создан корпус основных канонических христианских книг и правовых сочинений на старославянском языке.
7 В этом был убежден уже И. Добровский [см. 38, с. 83; ср. 11, с. 114-115], в послании Мефодию от 23 марта 881 г. папа, кажется, вполне определенно упоминает о его пребывании в Риме (см. далее).
8 При этом, правда, уточняется, что Евангелие во время службы надо сначала читать по-латыни, только потом — на старославянском языке. Но это уже проблема ритуала, обряда, а не богословия.
9 Поездку Мефодия в Рим авторы ЖМ подменили совершенно фантастической поездкой в Константинополь, где император и патриарх якобы утвердили его учение (гл. XIII, с. 191), что, надо думать, в момент создания этой части ЖМ казалось им более актуальным. С.Б. Бернштейн в этой связи полагает, что содержание гл. XIII, логически никак не связанной с предшествующим повествованием, должно указывать на завершение ЖМ уже в Болгарии [см. 11, с. 116-120].
Этой главе предшествует рассказ о том, как в ответ на происки завистников и интриганов „вься люди моравьскыя" потребовали публичного зачтения папской „епистолии", содержание которой перекликается с посланием папы от июня 880 г.: „Братъ нашь Мелодии ~стыи и правовѣрьнъ есть ; и ап с льско дѣяние дѣлаеть" (ЖМ, гл. XII, с. 190-191).
Таким образом, логика событий, восстанавливаемых в результате сопоставления документальных свидетельств с глухими их отголосками в ЖМ, заставляет предполагать, что теологический „экзамен", устроенный Мефодию Иоанном VIII в Риме, сопровождался экспертизой славянских книг, которая была, наконец, осуществлена в 880 г. в присутствии римского клира. Именно она (а не устные объяснения Мефодия) могла иметь своим результатом столь безоговорочное восстановление церковно-правового авторитета паннонского архиепископа в глазах представителей римской курии (см. в ЖМ: „Кого он проклянет, будет проклят, /77/ а кого освятит, пусть будет свят!" — гл. XII, с. 191) и главное — в среде баварских епископов, .которые вплоть до его кончины уже не предпринимают действий, направленных на подрыв его авторитета (в той же гл. XII: „И посрамльшеся, разидошася, яко мьгла съ стоудъмь"), что и сняло напряжение в его отношениях с местными властями в княжествах Среднего Подунавья. Так завершаются все „печали" и „молвы" и создаются необходимые правовые возможности практического использования конфессиональной и церковно-правовой литературы на старославянском языке, окончательно признанном римской церковью.
Признание изложенного хода событий может служить объяснением того, почему создание полного старославянского текста Библии, дополненного переводами „отеческих" и юридических книг, было осуществлено лишь в 80-е годы и почему на их оформление (включая очень большой по объему и очень сложный для перевода текст Ветхого завета) потребовалось всего полгода 10 . Очевидно, 70-е годы были целиком заполнены борьбой Мефодия за утверждение литургии на старославянском языке. А поразительно короткий срок работы над переводами (если только мы здесь не имеем дела с очередным агиографическим приемом) должен указывать на то, что готовились они загодя; но только после экспертизы и последовавшего за ней официального (закрепленного письменным документом за подписью папы) признания правомочности церковной службы на старославянском языке Мефодий получил возможность для „белового" оформления и „тиражирования" славянских конфессиональных текстов, для чего ему и понадобились „попы-скорописцы зело" (ЖМ, гл. XV, с. 191). Более того, нельзя исключать и такой ситуации, что в этот период переписывались переводы, которые были утверждены в Риме в 880 г.
10 Согласно ЖМ с марта по 26 октября (какого года?), т.е. в действительности восемь, а не „шесть месяц", как утверждают агиографы. В этой связи можно напомнить, что в 1056-1057 гг. дьякону Григорию (с помощником) понадобилось больше времени для переписки несравнимо меньшего по объему текста евангелия-апракоса (ОЕ), оформленного, правда, очень тщательно.
Итак, события, предшествующие поездке Мефодия в Рим, равно как и полное прекращение после этой поездки жалоб на нарушение им римских канонов, заставляют предполагать, что отсутствие упоминаний об экспертизе славянских текстов в 868 г. соответствует тому, что она в то время не проводилась. Причины этого следует искать в том восторженном приеме, который был оказан в декабре 867 г. солунским братьям в Риме только что вступившим на папский престол (14 декабря 867 г.) Адрианом II, для которого мощи св. Климента, подаренные ему Константином, были божественным знаком удачливого понтификата в будущем. Отсюда то величайшее почтение, которое оказывалось братьям, и прежде всего Константину, римскими иерархами. В своих письмах 870-875 гг. папе Адриану II и Гаудериху Веллетрийскому, /78/ т . е . „людям, которые хорошо знали славянских первоучителей [242, с. 80], Анастасий Библиотекарь характеризует „Константина Философа из Солуня" (Constantinus Thesalonicenus philosophus) не иначе как „муж апостольской жизни", „мудрейший человек", „необыкновенный, достойный истинного удивления философ", ,,равноапостольный наставник", „человек величайшей святости" и т.п. (vir apostolicae vitae, sapientissimus vir, mirabilis vere philosophus. vir magnus et apostolicae sedis praeceptor, magnae sanctitatis vir est — [ср. там же]; см. СБ, с. 112-115); в тех же выражениях характеризует личность Константина Философа и еп. Гаудерих, который к тому же утверждает, что похороны Константина в Риме сопровождались почестями, какие обычно оказываются самому папе (см. СБ, с. 53-58).
Цитированные характеристики, видимо, отражает ту обстановку, сложившуюся в среде высшего римского духовенства вокруг обладателя мощей св. Климента (при появлении которых, как уверяет Гаудерих, сразу же начались „чудесные исцеления" — см. СБ, с. 57), когда сама мысль о недоверии к его творениям должна была бы показаться кощунственной! А тот факт, что преемник Адриана Иоанн VIII сразу же по вступлении на папский престол рассылает участникам суда над Мефодием цитированные выше послания, утверждающие правоверие паннонского епископа, должен указывать, что святость Константина была ему известна и распространялась также и на его брата. По сути дела, именно эту ситуацию обрисовывает еп. Гаудерих, когда сообщает, что святые дела Философа произвели такое сильное впечатление, что руководители римской церкви тотчас же посвятили его брата Мефодия в священники (consecraverunt fratrem eius Methodium in sacerdotem), a его учеников — в пресвитеры и дьяконы (СБ, с. 57). По-своему эту ситуацию отразили авторы ЖМ, которые, как заметил В. Вавржинек, считали очень важным представить Мефодия ближайшим сподвижником и последовательным продолжателем святых деяний своего блаженого брата, что им казалось сильнейшим свидетельством его непогрешимости [см. 258, с. 95-101].
Время и место канонизации Кирилла неизвестны, но считается, что произошла она очень рано. При этом есть основания предполагать, что „доканонизационное почитание Кирилла, которое вело к его канонизации, началось в Риме" [105, с. 93]. Именно на этом признании основано встречающееся в славистической литературе предположение (которое, разумеется, не может быть доказано), будто в действительности изобретателем славянской азбуки и первым переводчиком Евангелия был Мефодий, намеренно приписывавший это открытие брату, высокий авторитет которого мог быть гарантией признания славянской письменности римской курией (см. обзор [там же, с. 92-94]). /79/

 

Hosted by uCoz