Глава 9

СТАРОСЛАВЯНСКИЙ ЯЗЫК В ПАННОНИИ И МОРАВИИ

Шьдже Філософь... и абіе сложи писмена, и начеть бесѣду писати еу(анге)л'скоу, еже: Искони бѣ слово, и слово бѣ о(т) б(ог)а, и б(ог)ь бѣ слово.
Житие Константина, гл. XIV
Принято считать, что на начальном этапе просветительской деятельности солунских братьев в славянских поселениях Среднего Подунавья система старославянского языка оставалась такой, какой она сложилась в ходе работы над азбукой и первыми опытами переводов [см. 24, с. 178], которые в это время могли быть представлены лишь „сравнительно небольшой сферой письменности" [ПО, с. 13]: необходимыми молитвами и стихами из евангельских чтений для наиболее важных служб [ср. 23, с. 496; 53, с. 83]. Создание целостного текста, оформленного в виде отдельной книги на старославянском языке, было завершено, видимо, уже здесь в период между 863 и 867 гг., после чего братья и отправились в Рим для ее освящения.
Учитывая практические потребности организации церковной службы, следовало бы предположить, что первой книгой, нуждавшейся в переводе, должно было быть служебное Евангелие (евангелие-апракос). Сообщение гл. XIV ЖК о том, что Константин начал свой перевод с первой главы Евангелия от Иоанна (-„Искони бѣ слово, и слово бѣ от бога, и богъ бѣ слово"), последней книги канонического четвероевангелия (тетра), следующей после трех синоптиков — Матфея, Марка и Луки1, полностью подтверждает это предположение. Об Евангелии как о переведенной ими славянской книге, которую братья использовали на начальном I этапе своей миссионерской деятельности в Паннонии, говорят и анонимные авторы „Обращения в веру баварцев и хорутан" и епископ Веллетрийский Гаудерих.
Текстологический и собственно лингвистический анализ сохранившихся списков славянских евангельских текстов указывает на то, что первоначальный перевод (в основном сохраняющийся в евангельских кодексах разных типов — как в апракосах, так и в тетрах) представлял собой сборник евангельских чтений более краткого состава, чем краткий апракос2. — недельное (т.е. воскресное) Евангелие или даже только его часть ([см. 20, с. 20-21; 51, с. 247-253 и др.], /80/ см. здесь же библиографию вопроса).
1Доступные сведения о составе новозаветного канона и об отношениях между четырьмя Евангелиями см. [84, с. 12-17 и далее].
2Впервые эта мысль была высказана в начале XX в. [см. 254].
Осуществленное С.Ю. Темчиным обследование разночтений в переводе на старославянский греческих глагольных и причастных форм в старейших евангельских кодексах (XI-XII вв.) как будто подтверждает эту догадку. Во всяком случае, если опираться на отсутствие (или минимальное число) разночтений, то создается впечатление, что „первоначальный перевод Евангелия на славянский язык, положенный в основу исследованных списков, по своему объему значительно уступал краткому апракосу, отличаясь при этом и от праздничного (воскресного) апракоса, и содержал чтения на страстную неделю и следующую непосредственно за ней пятидесятницу (50 дней после пасхи), т.е. на тот период церковного года, который обслуживается Цветной Триодью, а также 11 воскресных евангелий и чтения на великие праздники и избранные службы святым" [173, с. 503; ср. 242, с. 62]. При этом „наиболее стабильным в текстологическом отношении является цикл пасхи, в котором количество разночтений в основном варьирует в пределах от 0 до 26%, а на одно чтение приходится в среднем 13,2% разночтений. Практически столь же стабильными являются чтения на субботние и воскресные дни первых 6 недель „нового лета", литургийные чтения страстной недели и 11 воскресных евангелий, поэтому можно предположить, что именно они (возможно, лишь за исключением указанных чтений „нового лета") представляют древнейший пласт в структуре синаксарной части славянского краткого апракоса" [174, с. 9].
Расширение круга переводов, несомненно, относится уже к периоду деятельности Мефодия в качестве паннонского архиепископа, когда он после официального одобрения старославянских канонических книг „о(т)вьргъ вься мълъвы и печаль свою на ~ба възложь, прѣже же о(т) оученикъ своихъ посажь дъва попы скорописьця зѣло, прѣложі въ бързѣ вься книгы, вься испъл'нь, развть Макавѣи, о(т) грьчьска языка въ словѣньскъ шестию мсць, начьнъ о(т) марѳа мсца до дъвоюдесятоу и шестию ~даь октября мсца... Тъгда же и Номоканонъ, рекіше законоу правило, и ~очьскыя книгы прѣложи" (ЖМ, гл. XV, с. 191).
Именно в процессе работы над этими переводами и сложилась окончательно та система старославянского языка, какой мы ее восстанавливаем по сохранившимся рукописям.
Вопрос о составе созданных в этот период текстов продолжает дебатироваться. Короткий срок, отводимый ЖМ на всю переводческую работу столь большого объема, как будто подсказывает, что переведен был не весь текст Библии, а лишь Паримийник — избранные чтения из Ветхого завета. Вероятность такого предположения на первый взгляд поддерживается тем, что „служебные тексты на славянской почве были /81/
3 В болгарской традиции текст такого объема обозначается как „избранное Евангелие" — изборното евангелие [см. 82, с. 155].
 первичны" [3, с. 22]. Но в таком случае было бы неуместно указание на пропуск трех книг Маккавеев — ветхозаветных сочинений, включение которых в библейский канон не было обязательным. Видимо, краткость срока не должна влиять на определение состава переведенных текстов: как указывалось выше, скорее всего, за этот срок были переписаны переводы, подготовленные до 880 г. (ср. выше с. 78), для чего Мефодию и понадобились „попы скорописьця зѣло . Сам же он в это время мог переводить „Номоканон" (сборник законов и постановлений, регулирующих положение церкви в государстве, — см. обзор [19, с. 12-33], — что в условиях его отношений со Святополком было очень актуально), а также „Отеческие книги", в отношении содержания которых до сих пор нет ясности: то ли (что наиболее вероятно) имеется в виду сборник жизнеописаний святых отцов, дошедший до нас как Синайский патерик ХІ-ХІІ вв. [см. 61, с. 150-152; 157, с. 10], то ли, как иногда думают, сборник сочинений отцов церкви, представленный в отрывках в глаголическом КС ([см. 236]; см. обзор [158, с. 167-170]).
Вместе с тем утверждение ЖМ, будто „Пъсалтырь бо бѣ тъкъмо и Еванглие съ Ап(осто)лъмь и избьраныими слоужьбами ~црквьныими ст. Философъмь прѣложилъ пьрьвѣе" (гл. XV, с. 191), не противоречит предположению о том, что самой первой славянской книгой было „сверхкраткое" (по характеристике Л.П. Жуковской) евангелие-апракос, и вполне соответствует сообщению ЖК о деятельности Константина в Среднем Подунавье в 863-867 гг., когда он „въскорѣ же въсь ~црковныи чинъ пріемь" (гл. XV, с. 105), т.е. завершил создание того корпуса текстов на старославянском языке, который был необходим для организации службы в приходских церквях, а потому, несомненно, появился ранее, чем тексты, перевод которых приписан Мефодию (с помощниками). Во всяком случае, ко времени переводов полного текста Библии, не говоря уже о правовой литературе, служебные (апракосные) тексты Евангелия, Апостола и Псалтыри уже должны были существовать; и не случайно каждый из них представлен списками XI в., отражающими кирилло-мефодиевские переводческие традиции5".
4Поскольку старейший список ЖМ дошел до нас в составе Успенского сборника, памятника достаточно раннего, весьма последовательно употребляющего формы двойственного числа при числительном „2", нельзя не обратить внимания на то, что в этом тексте существительные при числительном употреблены во множественном числе: дъва попы скорописьця (а не попа скорописьца). Несоответствие форм при числительном Р. Матисен объяснил тем, что в действительности помощников было трое; но при переписке первоначально глаголического (!) текста кириллицей букву ~-в-, которая в глаголице обозначала число „3", переписчики поняли как „два", ибо именно такое число обозначает та же буква в кириллице [см. 252].
5Из них три евангельских кодекса (ЗБ, МЕ и АЕ) и старейший список Псалтыри (СП) — глаголические. Более поздним является найденный относительно недавно древнеболгарский кириллический список Апостола-апракоса (ЕА; см. [116]).
Совершенствование старославянского языка в период переводческой деятельности обоих братьев (863-868), а затем архиепископа паннонского Мефодия (873-885) прежде всего заключалось в его дальнейшем приспособлении к выражению тех сложных идей и понятий, которые необходимо было передать в переводах соответствующих греческих текстов, являвшихся исходными для славянских первоучителей [ср. 93, с. 134]. Это значит, что оно не должно было затрагивать словоизменения и в значительной степени орфографии, определявшей правила чтения /82/ старославянских текстов при литургии: на этих уровнях языковой структуры кодифицированные Константином нормы „считались признаком высшего, литературного языка. Они последовательно сохранялись в моравской редакции старославянского языка" вплоть до создания КЛ, т.е. на протяжении более столетия [110, с. 19; ср. 23, с. 499]6. Иначе обстоит дело с синтаксисом и лексикой, где различия между книжно-литературным и разговорным языком достаточно существенны даже при последовательной ориентации на язык повседневного общения [см. 206, с. 54].
Синтаксическая организация монологического письменного текста не может целиком базироваться на синтаксических конструкциях диалогической речи, тем более текста, представляющего собой перевод с богатого и очень развитого и гибкого в стилистическом отношении языка, что и находит отражение в старославянских переводах с греческого и составляет содержание большого числа исследований, которые можно объединить общей темой „Отражение греческого синтаксиса в старославянском". Вместе с тем в сохранившихся списках переводов кирилло-мефодиевской традиции замечены и черты, обнаруживающие влияние латинского синтаксиса, что предполагает обращение переводчиков к Вульгате и другим христианским текстам римской традиции [ср. 259], а потому вряд ли может относиться к переводческой деятельности, предшествующей появлению старославянского языка в Среднем Подунавье, где до 60-х годов полностью господствовала, да и при Мефодии продолжала сохраняться литургия на латинском языке.
6При реконструкции особенностей старославянского языка кирилло-мефодиевской эпохи приходится считаться с тем, что книжно-письменные традиции первоучителей сохранялись после IX в. лишь в северной части бывшей епархии Мефодия, и прежде всего в Чехии, отколовшейся в 895 г. от Великой Моравии, в то время как в правобережье (на территории Паннонии) формировалось новое государство, образованное венграми, которым была чужда славянская литургия. Вместе с тем нет сомнений в том, что славянские говоры на территории Паннонии вряд ли существенно отличались от славянских говоров левобережья (будущих словацких и чешских), с которыми они до вторжения венгров на Средний Дунай, судя по всему, составляли единую диалектную группу, включавшую также и говоры Хорутании — будущие словенские [см. 10, с. 79-80, 220 и др.; 183, с. 34-35].
В не меньшей степени сказанное относится к лексике, где, впрочем, кроме традиций богослужения может проявлять себя также и диалектная среда. Правда, ориентация на диалектную речь обеспечивала в основном лишь номинацию конкретных предметов, признаков, действий, бытовых отношений, а также (в связи с распространением христианства среди славян в докирилло-мефодиевское время) некоторые термины церковной обрядности. Естественно, что расширение корпуса переводов (включая правовые тексты, переводившиеся Мефодием) неизбежно влекло за собой и расширение словаря старославянского языка, который в период паннонско-моравской деятельности первоучителей помимо /83/ создававшихся ими искусственных новообразований и оставленных без перевода грецизмов [см. 205, с. 114-117 и далее] мог пополняться за счет лексики тех говоров, которые окружали переводчиков. Этим и объясняется проникновение в лексическую систему старославянского языка местной бытовой лексики (обычно именуемой „моравизмами" [ср. 107, с. 297-300 и далее]) и культовых терминов, усвоенных среднедунайскими славянами еще в докирилломефодиевские время и потому нередко отражающих немецкое посредство (как попъ, постъ и др.).
Проблема отражения среднедунайских словенских языковых традиций в старославянском языке, каким он представлен в сохранившихся памятниках разных изводов, возникла в славистике еще в прошлом столетии и приобрела особую актуальность после отказа палеославистики от так называемой „паннонской теории" его происхождения. Ее решение, однако, затрудняется отсутствием памятников кирилло-мефодиевской эпохи, вследствие чего „конкретный облик великоморавского литературного творчества можно познать только на основе научной реконструкции" [24, с. 175]. Такую реконструкцию на рубеже XIX-XX вв. предпринял А.И. Соболевский, который попытался подойти к решению проблемы с помощью анализа христианской терминологии, представленной в церковнославянских текстах, переведенных с латинского (начиная со знаменитых КЛ — старейшего из сохранившихся славянских памятников, представляющего отрывок „богослужебного чина по западному обряду", а также „Слов Григория Великого" по сп. XIII в. и др.) или с греческого, но в Моравии (в частности, „Закон судный людем" и „Заповедь святых отец" из СТ), и оригинальных произведений, заведомо созданных на Среднем Дунае, среди которых паннонские Жития первоучителей и сочинения о св. Вячеславе и св. Людмиле, известные по древнерусским спискам [см. 160, с. 150-179]. Наблюдения исследователя, с одной стороны, подтвердили устойчивость терминологии, сложившейся в ранних опытах переводов с греческого (по выражению А.И. Соболевского, „кирилло-мефодиевской южнославянской"), с другой стороны, обнаружили наличие в этих текстах „слов западнославянских, отчасти немецкого происхождения", а также очевидных калек с латинского, некоторые из которых прочно „вошли в состав словаря церковнославянского языка и у южных славян, и у русских, или рядом со своими кирилло-мефодиевскими вариантами, или даже вытеснив эти последние (как поститися, постъ)" [там же, с. 178-179].
В число „моравизмов" включается довольно широкий круг лексики, не только терминологической, употребительной как в текстах паннонско-моравского происхождения, так и более поздних: апостоликъ и папежъ ('римский папа'), балии (= врачь), благодѣть (= благодѣяние), вьсемогыи, господа (= гостьнъница), жалъ (= гробъ), законьникъ (= священьникъ), маломощъ (=нищь), /84/ мьша (= служьба), пълкъ (= народъ), постъ, поститися (= алъкати), пьклъ (= адъ), рачити (= благоволити), рѣснота (= истина), рѣснотьнъ, рѣчь (= дѣло), сълъ (= анъгелъ) и ряд других (см. обзоры последующего изучения лексики, связанной с деятельностью славянских первоучителей в Среднем Подунавье [73, с. 58-61; 23, с. 511-512; 35]). Р. Вечерка, констатируя значительную общность старославянской и чешской религиозной терминологии (она доходит до 75% чешской терминологии), считает, что объясняется это, с одной стороны, заметным воздействием старославянского на чешский литературный язык, а с другой — вхождением в старославянский словарный фонд терминологии, использовавшейся славянами Среднего Подунавья до кирилло-мефодиевской миссии [23, с. 513-514]).
А.И. Соболевский очень реалистично толковал ситуацию, с которой столкнулись на Среднем Дунае создатели славянской книжности. „Моравия была крещена немецкими миссионерами по крайней мере лет за 70 до прибытия в нее Кирилла и Мефодия. < ... > Богослужение отправлялось, конечно, на латинском языке; но проповедь должна была происходить, по крайней мере иногда, на местном моравском наречии. Само собой разумеется, христианская терминология (догматическая и богослужебная) должна была составляться отчасти проповедниками, отчасти новообращенными мораванами из терминологии латино-немецкой или в зависимости от нее. В нее должны были входить слова латинские и немецкие, более или менее измененные в славянских устах, и слова славянские, которыми были переводимы латинские и немецкие термины или которые были самостоятельно создаваемы мораванами на основании данных их церковной действительности. Эта христианская терминология должна была сделаться общеупотребительною в Моравии ко времени прибытия в нее Кирилла и Мефодия" [160, с. 151; ср. 73, с. 43-72]. В этой ситуации и началось распространение в Паннонии и Моравии старославянского языка. „Кирилл и Мефодий явились в эту страну уже с готовой христианской терминологией: отчасти греческой, отчасти переведенной с греческого. Таким образом их терминология имела мало общего с тою, которую они нашли в Моравии. В ней были, например, слова литургия, крьстъ, адъ, тогда как в моравской терминологии употреблялись слова мьша, крижь, пьклъ; она называла бога вьседьржителъ = παντοκράτορ, между тем как у мораван было в ходу наименование бога вьсемогай = omnipotens, и т.д.
Само собою разумеется, при обширности христианской терминологии мораванам трудно было переучиваться, и многие из старых терминов остались у них в употреблении и при Кирилле и Мефодий, и после них. Можно думать, что Кирилл с Мефодием и их ученики не только не преследовали старой терминологии, но даже, ввиду ее общеизвестности, сами иногда пользовались ею (словом постъ и т.п.)" [160, с. 152].
Типология такой ситуации подсказывает, что в условиях, характеризовавших начало литературной деятельности Константина, именно так могли появиться в его переводах и термины греческого происхождения (типа аминь, олътаръ и т.д.): не как оставленные без перевода грецизмы оригиналов, но как уже усвоенные солунскими славянами термины христианской обрядности (как сѫбота или левг'итъ, обнаруживающие свое „народное" происхождение только потому, что в устном усвоении они оказались нетождественными литературному греческому произношению, /85/ — см. выше с. 28-29).
 Рассматривая „паннонскоморавский вклад" в систему старославянского языка, нельзя не вспомнить, что на заре научной палеославистики именно он составил основу лингвистической аргументации идеи паннонско-моравской диалектной основы языка средневековой славянской книжности. „Последующая славистика развивалась под знаменем, казалось бы, полного преодоления этой паннонской теории. Но у нас нет причин сдавать ее в архив целиком... Не видеть паннонского флера древних текстов значило бы сейчас проявлять близорукость" [183, с. 32], ибо именно в период деятельности первоучителей среди славян Среднего Подунавья система старославянского языка приобрела тот облик, который известен нам по старшим сохранившимся памятникам конца X-XI в. (т.е. спустя примерно 100-150 лет) разных изводов7, различающихся между собой по довольно ограниченному набору особенностей главным образом орфографического плана [ср. 249, с. 272-273], но не на уровне лексики, где первичные „македонизмы", „моравизмы" и „восточноболгаризмы" сочетаются в одних и тех же рукописях (ср. выше выводы А.И. Соболевского).
Иначе говоря, восстанавливая по сохранившимся текстам систему языка кирилло-мефодиевских переводов, мы характеризуем его таким, каким он сложился не в диалектном ареале с центром в Солуне, а под пером Мефодия и его сподвижников по переводческой и литературно-творческой деятельности, осуществлявшейся в славянских поселениях Среднего Подунавья, входивших в митрополию паннонского архиепископа ([см. 95, с. 47; 245; 53, с. 134;[ 250, с. 226; 24, с. 174-175] и многие другие работы).
7Судя по всему, именно так интерпретировал филологическую аргументацию „паннонской теории" И.В. Ягич, который еще в 1885 г., оценивая вклад Ф. Миклошича в разработку кирилло-мефодиевской проблемы, писал: он ли первый точно определил древнейший, так называемый паннонский тип церковнославянского языка?" [227, с. 31] (рязрядка моя. — ГЛ ср. позднее [244, с. 210 и далее, в частности, с. 225-229 и др.]). /86/

 

Hosted by uCoz