Глава 15

НЕИЗБЕЖНОСТЬ КРЕЩЕНИЯ РУСИ В 988 г.

И крьсти ю (Ольгу) цѣсарь съ патриархъмь. Просвѣщена же бывъши, радовашеся душею и тѣлъмь. И поучи ю патриархъ о вѣрѣ, и рече ей: „Благословена ты въ женахъ Русьскыхъ, яко възлюби свѣть, а тьму остави; благословити тя хотять сынове Русьстии въ послѣдьнии родъ вънукъ твоихъ"... Бѣ же имя ей наречено въ крьщении Олена...
Повесть временных лет, под 955 г.
Вторая запись под 945 г., рассказывающая о гибели Игоря в земле деревлян и завершающаяся словами „Начало къняжения Святославля", замечательна тем, что она открывает повествование об оформлении на Руси совершенно новых отношений между центральной властью и периферией, характерных для феодальной монархии. В самом деле: вдова Игоря, взявшая на себя после его гибели обязанности регента при своем малолетнем сыне, покончив в 946 г. с автономией деревлян, которых она облагает тяжелым налогом и предписывает твердые „уставы и уроки", выделяя в этой провинции „становища ея и ловища", т.е. великокняжеские угодья (см. ПВЛ, с. 68-69), распространяет через год эти типично феодальные отношения на все свое обширное государство ([ср. 132, с. 149-150; 58, с. 240-242; 133, с. 145-146, 152-155 и др.]; ср., однако, [196, с. 114-115 и далее]), начиная при этом, как и предыдущие князья (а затем и ее внук и правнук), с Новгорода:
„Въ лѣто 6455 (947 г. - Г. Х.) иде Ольга Новугороду, и устави по Мъстѣ погосты и дани, и по Лузѣ оброкы и дани; и ловища ея суть по вьсеи земли и знамения и мѣста и погости; и сани ея стоять въ Пльсковѣ и до сего дьне; и по Дънѣпру перевѣсища и по Деснѣ, и село ея Ольжичи и доселѣ. И изрядивъши, възвратися къ сыну своему Кыеву, и пребываше съ нимь въ любъви" (ПВЛ, с. 69).
В результате этих акций (осуществление которых никак не укладывается в годичный срок; во всяком случае следующие семь лет (6456 (948) - 6462 (954) Нестор оставляет незаполненными!)1 в Киевской Руси устанавливается социально-экономическая и политическая /140/ система2, которая на протяжении 30 лет (до 977 г.) не нарушается никакими внутриполитическими потрясениями. В истории формирования средневековых государств такая ситуация означает сложение внутренних условий для официального (государственного) признания монотеистической религии [ср. 149, с.34]. И мы из различных документов, рассказывающих о восточнославянских событиях второй половины 50-х годов X в., узнаем, что Ольга предпринимает такую попытку, которая с точки зрения длительного исторического процесса должна оцениваться как вполне успешная, хотя на коротком хронологическом отрезке и выглядит неудавшейся.
1На наличие в летописи сообщений, объединяющих события нескольких лет, но приуроченных к одному году, „актуальному" для летописца, указывал уже A.A. Шахматов. Так, например, сообщая под 6538 (1030) г.: „В се же время умьре Болеславъ Великыи въ Лясѣхъ, и бысть мятежь въ земли Лядьстѣ: въставъше, людие избиша епископы и попы и боляры своя..." (ПВЛ, с. 190), летописец явно обращает внимание на усобицы 1030-1031 гг., которые им трактуются как следствие кончины короля Болеслава, в деиствительности имевшей место 3 апреля 1025 г. [см. 217, с. 262-263].
С подобной ситуацией нам в дальнейшем придется столкнуться не однажды!
2Даже если и справедливо идущее от Б.Д. Грекова мнение, что летописец здесь приписал Ольге также и результаты деятельности других князей ([см. 155, с. 72); ср., однако, [232, с. 153]), то и в этом случае существенно, что начало процесса феодализации Руси связывается в ПВЛ с деятельностью Ольги после присоединения к Киеву Деревьской земли.
Наиболее подробно о деятельности Ольги, направленной на христианизацию страны, рассказывает Нестор в записи под 955 г. (единственной внутри длительного периода внутриполитического „затишья")3, где сообщается, что вдова Игоря отправляется в Константинополь и принимает там крещение от самого императора и патриарха, становясь, таким образом, первой христианской правительницей Руси.
Крещение Ольги, предшествующее признанию христианства единой государственной религией, — событие в истории Руси во всех отношениях выдающееся, а потому привлекающее к себе внимание исследователей с начала зарождения отечественной научной историографии. Нельзя, однако, не заметить, что во всех исследованиях, посвященных этому событию, крещение Ольги рассматривается как хотя и важный, но тем не менее факт ее биографии, в связи с чем в первую очередь исследуются моменты, которые с точки зрения приближающегося государственного крещения Руси вряд ли можно признать принципиальными. В центре внимания исследователей оказываются такие вопросы, как точная дата и место крещения, которое само по себе сомнений не вызывает и подтверждается как последующими сообщениями самой ПВЛ, так и иностранными источниками, синхронными этому событию. Но при этом игнорируется то важнейшее обстоятельство (между прочим, подтверждаемое теми же источниками!), что Ольга крестилась не ради личного „очищения", но в качестве первого шага в процессе христианизации всей страны: „Аще Богъ хощеть помиловати роду моего и землѣ Русьскыѣ, — говорит она о своей /141/ языческой родине, — да възложить имъ на сьрдьце обратитися къ Богу, якоже и мънѣ Богъ дарова" (ПВЛ, под 955 г., с. 74).
3Эта запись оказывается в самом центре „пустых" лет — между 947 (см. выше) и 964 гг., когда, наконец, объявляется, что сын Ольги князь Святослав „нача вой съвъкупляти мъногы", готовясь к своим знаменитым походам.
Летописный рассказ о крещении русской княгини, включенный в „пустое" семнадцатилетие древнерусской истории, явно повествует (как и запись под 947 г.) „о событиях далеко не одного 955 г." [30 с. 155 и далее]; тем более, что в него входит еще и сообщение об ответном визите в Киев византийских послов, и изложение душеспасительных бесед христианки Ольги с язычником Святославом (которому в 955 г. было только 13 лет!), заканчивающееся замечанием, что княгиня, оставаясь в языческом окружении, „моляшеся за сына и за люди по вься нощи и дьни, кърмящи сына своего до мужьства и до възраста его" (ПВЛ, с. 74). Учитывая все это, 955 год как дату крещения Ольги можно принимать лишь условно, хотя она и имеет своих сторонников [см. 30, с. 158] и освящена традицией русской православной церкви.
Что же касается легенды о крещении Ольги в Константинополе византийским императором, то это, по удачному выражению Г.Г. Литаврина, не более как „идеологическая фикция", призванная подчеркнуть особые связи русской церкви с греческой [102, с. 41]. Но сам факт пребывания Ольги в Константинополе вполне достоверен: он подтвержден никем иным, как самим Константином Порфирогенетом в 15-й главе сочинения, известного под названием „De ceremoniis aulae Byzantinae" („O церемониях византийского двора"). В его пространном рассказе о посещении Киевской княгиней Константинополя4 нет, однако, никаких намеков на ее крещение; а детальное описание приемов русской архонтиссы, которую автор называет ее языческим (!) именем Ольга (точнее, скандинавским 'Elga = Helga), в среду 9 сентября и в воскресенье 18 октября, приходящиеся на 957 (а не 955) г., не содержит бесспорных указаний на то, чтобы византийскому императору было известно о ее приверженности христианской церкви. Как заметили исследователи (см. соответствующие разделы монографий [33; 146; 154; 147] и. специальные статьи [139; 137; 6; 102; 30] и др.), и торжественность встречи, и размеры врученных ей подарков мало отличаются от того, что ранее рассказывалось Константином относительно приема арабских (мусульманских) послов [ср. 137, с. 41]. Не является бесспорным свидетельством принадлежности Ольги к христианской церкви (вопреки распространенному мнению) и наличие в ее свите некоего священника Григория, который мог быть (как обычно и думают) ее духовником5, но мог исполнять при ее посольстве /142/ дипломатическую (или переводческую) должность из числа тех, что доверялись в Киеве христианам, знавшим греческий язык (см. выше с. 137-139; ср. [138, с. 39]). Не является свидетельством ее крещения при дворе и данное ей при этом имя супруги Константина Порфирогенета Елена: оно неизбежно, если крещение языческой правительницы состоялось по греческому обряду, пока Елена была женой правящего императора, т.е. до 959 г. (в чем сомневаться не приходится — см. далее), где бы это крещение ни происходило (ср. в IX в. присвоение болгарскому князю Борису имени правящего императора Михаил, а в X в. — имени правящего императора Василий русскому князю Владимиру, хотя оба они крестились вдали от Константинополя).
4Русский перевод был опубликован в свое время в кн. [33, с. 99-102]; недавно был предложен новый, критический перевод этой главы, уточняющий ряд сообщений Константина [102, с. 42—44].
5О том, что в Киеве у Ольги был духовник, мы знаем из сообщения о ее кончине: „И бѣ заповѣдала Ольга не творити трызны надъ собою, бѣ бо имущи презвуторъ, и тъ похорони блаженую Ольгу" (ПВЛ под 969 г., с. 80). Однако для отождествления итого пресвитера с тем священником Григорием, который сопровождал княгиню во время поездки в Константинополь, положительных данных нет.
Единственное серьезное свидетельство крещения Ольги ко времени поездки в Константинополь или уже в самом Константинополе (но, разумеется, без участия императора) — это рассказ русского паломника рубежа XII-XIII вв. Добрыни Ядрейковича (будущего новгородского архиепископа Антония), который видел в константинопольской Софии „блюдо велико злато служебно Ольги руськои, когда взяла дань, ходивше Царьграду": его описание паломником поразительно напоминает описание блюда, на котором, по свидетельству Константина, русской архонтиссе были преподнесены дары во время приема в императорском дворце [см. 33, с. 102]. Дело, разумеется, не в том, „как мог император подарить язычнице, хотя и знатной, богослужебное блюдо, украшенное изображением Христа и другими христианскими символами" [30, с. 159], а в том, что Ольга, судя по этому свидетельству, преподнесла ритуальную утварь христианскому храму: это могло быть только в том случае, если она уже была христианкой или, по крайней мере, крестилась до отъезда из Константинополя (и, может быть, именно в этой церкви?)6, убедившись за довольно длительное время пребывания здесь в тех преимуществах, которые дает христианство укреплению единодержавного правления, установленного ею на Руси в предшествующее десятилетие7. В этом случае будущая русская церковь получала достаточно твердые основания для создания легенды о принятии Ольгой крещения от самого императора8.
Непосредственные цели путешествия в Константинополь (скорее всего, торгово-политические) для нашей темы интереса не представляют. Сторонники крещения Ольги в 955 г. допускают еще и „личную" цель: получить после крещения благословение от патриарха [см. 30, с. 158]./143/
1Такому заключению не противоречит утверждение византийского историка XI в. Иоанна Скалицы, будто Ольга в 957 г. прибыла в Константинополь уже крещеная и оказала щедрость местным церквям [ср. 121, с. 15-16].
7Мысль о том, что стремление приобщиться к христианству возникло у Ольги в результате знакомства с Византией, принадлежит С.М. Соловьеву [см. 154, с. 263].
8А.А. Шахматов не сомневался в легендарном характере этой версии [см. 217, с. 111-113].
Высказано даже предположение, что Ольга надеялась устроить брак Святослава (осенью 957 г. ему шел 16-й год) с одной из византийских принцесс [см. 6, с. 119—120]. О женитьбе Святослава нам ничего не известно. Поскольку, однако, Владимир, родившийся от любовной связи Святослава с одной из „фрейлин" Ольги в 962 г., спустя всего 5 лет после рассматриваемых событий, оказывается его третьим (младшим!) сыном, при том что двое старших родились в „законном браке" ранее (!), то очевидно, что в 957 г. вопрос о женитьбе юного князя уже „стоял на повестке дня"; а его брак с византийской принцессой неизбежно требовал бы предварительного крещения.
Пребывание в Царьграде было настолько растянутым во времени (около полугода), что летописец, несмотря на пиетет перед Византией, в той же записи под 955 г. сообщает о явном неудовольствии русской княгини этим обстоятельством: «Си же Ольга приде Кыеву и, якоже рѣхомъ, присъла къ ней цѣсарь Грьчьскыи, глаголя, яко „мъного дарихъ тя, ты бо глаголаше къ мънѣ, яко, аще възвращюся въ Русь, мъногы дары присълю ти: челядь и воскъ и скору и вой въ помощь". Отъвѣщавъши же Ольга, рече къ съломъ: „аще ты, рьци, такоже постоиши у мене въ Почаинѣ, якоже азъ въ Суду (в заливе Золотой Рог. — Г.Х.), то тьгда ти дамь". И отпусти сълы, си рекъши» (ПВЛ, с. 72-73). Ответ, прямо скажем, не соответствует отношениям между духовной дочерью и крестным отцом, как представлены в той же записи страницей ранее отношения между Ольгой и императором! Принято считать, что в цитированной записи нашли отражение какие-то разногласия между киевским правительством и имперской властью [см. 175, с. 267].
Версия крещения княгини в Константинополе получила хождение на Руси сразу же по ее возвращении в Киев, что подтверждается вполне объективными источниками. Так, западноевропейский хронист середины X в. (так называемый „продолжатель Регинона"), являвшийся современником этих событий, в записи под 959 г. (!) сообщает о том, что к германскому королю Оттону  I явились „послы Елены, королевы Ругов, которая при константинопольском императоре Романе9 крещена в Константинополе" [33, с. 103]; о дальнейших событиях, связанных с этим посольством, тот же хронист последовательно сообщает в записях под 1 960, 961 и 962 гг. (см. ниже). Очевидно, что получить информацию о крещении русской правительницы в Константинополе и узнать полученное ею при крещении имя спустя менее двух лет после возвращения Ольги из Царьграда окружение Оттона могло только от самих русских послов.
Существует мнение, что „продолжатель Регинона" — это не кто иной, как сам епископ Адальберт, который был послан по просьбе русских послов в Киев, где он побывал в 961-962 гг. с миссией, окончившейся полным провалом ([см. 147, с. 35; ср. 6, с. 115]; подробнее ниже). Но в данном случае это не столь существенно: сообщение еп. Адальберта (?) означает, что к 961 г. в Киеве уже имела хождение версия о крещении русской княгини в Царьграде, где она получила имя Елены.
9Речь, вероятно, идет о Романе II (959-963) — сыне Константина Порфирогенета: его супруга Феофано, как мы знаем из сообщения Константина, присутствовала на приеме Ольги императором.
Итак, в своей совокупности независимые друг от друга источники, в том числе и синхронные интересующим нас событиям, /144/ сообщают, что Ольга приняла крещение в Константинополе, который она посетила осенью 957 г. В силу того что сообщение летописи об этом событии помещено в записи под 955 г., этот год и воспринимается как летописная дата крещения княгини, стимулируя обсуждение вопроса о причинах ее несовпадения со свидетельством Константина Порфирогенета о приеме Ольги в Константинополе в 957 г. Среди различных объяснений (вплоть до предположения двух поездок в Константинополь, одна из которых осталась не засвидетельствованной византийскими источниками [см. 146, с. 3-13; ср. 154, с. 264-265]) в последние годы получила распространение идея о связи летописной даты с апологетикой Иакова мниха, известной под названием „Память и похвала Владимиру" (написанной ок. 1070 г.), где говорится, что Ольга прожила в крещении 15 лет, скончавшись 11 июля 969 г.: дата крещения могла быть получена путем вычитания числа 15 из года кончины [см. 154, с. 276; 6, с. 116-117; 30, с. 155]. Оставляя в стороне вопрос о взаимоотношениях сведений ПВЛ и сочинения Иакова (созданного ранее ПВЛ), признаем достаточно остроумной саму идею таких расчетов как способа установления неизвестных дат (ибо вряд ли можно сомневаться, что во второй половине XI — начале XII в., когда работали Иаков и Нестор, точной даты крещения Ольги, состоявшегося в зарубежье в языческую эпоху древнерусской истории, киевские монахи знать не могли и руководствовались только устными преданиями!). Примем при этом во внимание, что вопреки общепринятому мнению в летописи нет указания на год крещения Ольги.
Выше уже было показано, что запись под 955 г. — это целостный рассказ, охватывающий события нескольких лет (см. с. 141-142) и включающий в себя в качестве центрального момента акт крещения, который внутри этого комплекса отдельно не датирован. Поэтому нет оснований говорить о датировке этого акта Нестором. Вопрос должен быть поставлен иначе: почему в „пустом" семнадцатилетии (947-964 гг.; см. выше), в пределах которого язычница Ольга стала христианкой Еленой, летописец избрал для рассказа о событиях, связанных с ее крещением и последующими попытками христианизации Руси, именно 955 год? Идея „вычисления", кажется, позволяет вполне достоверно ответить на этот вопрос, если учесть, что в соответствии с идейным замыслом Нестора просвещение Киевской Руси и ее народа — это завершение процесса, начатого Ольгой10. Вот почему рассказ о столь важном по своим последствиям шаге русской княгини /145/ Нестор помещает в записи, которая отделена от рассказа о крещении Руси в 988 г. интервалом в 33 года (!) — священным для средневекового христианства числом, уже встречавшимся нам в его произведении11.
10Сказание о крещении Ольги в ПВЛ, по замечанию Л.С. Лихачева, „постоянно имеет в виду будущее крещение Руси" [103, с. 64]. См. в посмертной похвале (ПВЛ под 969 г., с. 80): „Си бысть предътекущи хрьстияньстѣи земли... Мы же рьцѣмъ къ ней: радуйся, Русьское познание къ Богу, начатькъ примирению быхомъ. Си пьрвое въниде въ цѣсарьство небесьное отъ Руси, сию бо хвалять Русьстии сынове, акы начальницю" (в ПВЛ начальник 'зачинатель, инициатор'!).
11Нельзя в этой связи не поставить вопроса, почему рассказ о создании славянской (церковной!) письменности Нестор вставил в запись под 898 г., увязав его с сообщением о вторжении венгров в Паннонию (см. ПВЛ, с. 25-28), а не с какими-либо событиями или датами деятельности первоучителей, о которой он здесь повествует. Не связано ли это с народными восточнославянскими функциями числа 90 (988 г. крещения — 90 = 898 г.), получившими отражение в древнерусских сочетаниях типа дъвѣ девяностѣ, съ трьма девяносты и т.п. [см. 207, с. 269-270].
Историографы Древней Руси, высоко оценивая предпринятый Ольгой шаг, обычно не фиксируют внимания на том, что не только по своим последствиям, но и по первоначальному замыслу он не был актом удовлетворения лишь ее личных духовных потребностей12: в намерения русской княгини входили христианизация Киевской Руси и создание здесь независимой церковной организации. И если Нестор лишь намекает на это, то западноевропейские хроники X-XI вв. достаточно подробно „расшифровывают" его намеки. Старшая из них — „Хроника" Регинона Прюмского, продолжатель которого (середина X в. — см. выше с. 144) сообщает о соответствующих демаршах Ольги в последовательных погодных записях, синхронных развитию событий. Приведу выписки, касающиеся интересующего нас сюжета (в русском переводе [33, с. 103]):
959 г.: „Пришли к королю (Оттону I. Г. Х.), — как потом оказалось, лживым образом — послы Елены королевы Ругов (Helenas reginae Rugorum), которая при константинопольском императоре Романе крещена в Константинополе, и просили посвятить для своего народа епископа и священников";
960 г.: (в сем году) „король праздновал праздник Рождества Христова во Франкфурте, где Либуций из братии монастыря св. Альбана (в Майнце) достопочтенным епископом (Бременским) Адальдагом посвящен в епископы Ругам";
961 г.: „Либуций, которого в прошлом году некоторые дела удержали от путешествия, скончался 15 марта настоящего года; в преемники ему посвящен был Адальберт из братии монастыря св. Максима в Трире. Сего последнего благочестивейший госу дарь, /146/ с обычным ему милосердием снабдив щедро всем нужным, отправил с честию к Ругам...";
962 г.: „В сем году возвратился назад Адальберт, поставленный в епископы Ругам, ибо не успел ни в чем том, за чем был послан, и видел свои старания напрасными; на обратном пути некоторые из его спутников были убиты, сам же он с великим трудом едва спасся..."
12Очень характерна в этом отношении позиция А.Н. Сахарова. Поскольку, по мнению исследователя, „русское феодализирующееся общество в то время было еще не готово принять из Византии крещение, церковную организацию", крещение Ольги „явилось индивидуальным политическим актом, смысл которого заключался в том, чтобы утвердить международный престиж великокняжеской власти" [154, с. 283-284] (разрядка моя. — Г. Х.). Более обоснованным в свете сообщений средневековых источников представляется мнение М.Н. Тихомирова, который считал, что в годы правления Ольги „вопрос об установлении постоянной церковной организации на Руси, возглавляемой епископом, сделался уже назревшим" [175, с. 267].
Продолжателя Регинона дословно повторяет младший современник летописец Саксонский. Что же касается известий последующих хроник, то они, практически не добавляя ничего нового (ибо, несомненно, основываются на сведениях „Хроники" Регинона [ср. 147, с. 35]), чрезвычайно интересны в плане разработки методики хронологической реконструкции летописных сообщений: о событиях, занявших, как видно из записей продолжателя Регинона, около 4 лет (959-962), в них сообщается под каким-то одним годом (ср. выше замечания о записях под 947 и 955 гг. в ПВЛ). Вот, к примеру, целостный рассказ Гельдесгеймской хроники (конец X в.) под 960 г.:
„Пришли к королю Оттону (во Франкфурт) послы русского народа (Rusciae gentis)13 и просили его, чтобы он послал им одного из своих епископов, который показал бы им путь истины, и говорили, что хотят отстать от своего язычества и принять христианскую веру. Король внял их просьбе и послал правоверного епископа Адальберта, но они, как показал исход дела, во всем солгали".
Почти дословно (с добавлением о „смертельной опасности", которой подверглась франкфуртская миссия на Руси) повторяют этот рассказ хронисты первой половины XI в.; при этом Корвейская хроника содержит очень краткое сообщение под 959 г.: „Король Оттон по прошению русской королевы послал к ней Адальберта, нашей обители инока, который позднее сделан первым епископом в Магдебурге". Титмар (Thietmar) Мерзебургский (ум. 1018 г.; автограф), рассказывая о назначении Адальберта архиепископом Магдебургским, сообщает, что прежде он был поставлен в настоятели Русии (Rusciae), но оттуда был изгнан язычниками. В указе Оттона о поставлении Адельберта в архиепископы Магдебурга (968) также говорится, что раньше он был назначен и послан проповедником к Ругам [см. 33, с. 103-104]. Существует, впрочем, мнение, что миссия Адальберта была организована не по просьбе киевских властей, а по инициативе Оттона, имевшего обширные планы по организации новых епархий „к востоку от Эльбы" [147, с. 33-37].
Итак, мать Святослава, вернувшись к концу 957 г. из Константинополя, в следующем навигационном году (958-м?) отправляет восвояси послов императора, обосновывая свои действия неудовольствием той бюрократической волокитой, с которой она столкнулась в Византии; а в следующем 959 г. Ольга (к тому времени уже крещеная по греческому обряду) направляет посольство к германскому королю с просьбой о помощи в крещении страны и в организации местной церкви во главе с епископом (вспомним, что этим же были озабочены столетием ранее моравский князь Растислав и болгарский князь Борис). Епископ со свитой является /147/ на Русь только через два года — к осени 961 г., когда сыну Ольги князю Святославу шел 20-й год, и можно не сомневаться, что он (к этому времени отец двоих детей) уже был самостоятельным правителем страны.
13 В западноевропейских средневековых хрониках на Киевскую Русь постоянно переносится название славян (ран-ов), живших до XIV в. на острове Рюгене. — руги (Rugi) или русины (Rutheni), как и наоборот, поэтому смешение названий Rusi (Rusci) Rugi Rutheni в них — обычное явление [см. 186, с. 160-167].
В историографии распространена версия, в соответствим с которой неудача миссии Адальберта связывается с тем, что политике христианизации, проводящейся Ольгой, противостояла в Киеве „языческая партия" (ср. ситуацию в Болгарии в 864-893 гг. — см. выше с. 101—102), которая, опираясь на поддержку дружины, совершила государственный переворот, отстранив Ольгу от управления государством и приведя к власти Святослава ([см. 147, с. 36]; см. обзор и библиографию [154, с. 266-267]). Если, однако, учесть, что ПВЛ считает Святослава главой государства с 945 г. (см. в записи под 972 г.: „И бысть вьсѣхъ лѣтъ къняжения Святославля 20 и 8" — ПВЛ, с. 88), а Ольгу настойчиво представляет как регентшу, которая по завершении любой из своих политических акций „возвращается" к сыну в Киев и пребывает с ним „в любви" и согласии (ср. цитату из ПВЛ выше на с. 140), то для передачи реальной власти достигшему совершеннолетия Святославу ей вряд ли нужно было ожидать запоздалой миссии из далекой Германии.
По поводу того, что и почему произошло с миссией Адальберта, высказано немало догадок [см. еще 6, с. 121-123]. Между тем, Нестор дает почти исчерпывающую справку (не упоминая, впрочем, о немецком епископе) и даже объясняет причину неудавшейся попытки крещения страны на рубеже 50-60-х годов. Имею в виду последний сюжет все той же записи под 955 г., который удивительно удачно корреспондирует со свидетельствами западноевропейских хроник, поэтому целесообразно воспроизвести этот фрагмент (с купюрами, касающимися цитат из Библии):
После того как она отправила ни с чем византийских послов, «живяше же Ольга съ сынъмь своимь Святославъмь, и учашеть и мати крьститися, и не брежаше того, ни въ уши вънимаше; нъ аще къто хотяше волею крьститися, не браняху, нъ ругахуся тому... (далее следует набор цитат из Св. писания. — Г. Х.), Якоже бо Ольга часто глаголаше: „азъ, сыну мои, Бога познахъ, и радуюся; аще ты познавши, и ты радоватися начьнеши". Он же не вънимаше того, глаголя: „како азъ хощю инъ законъ прияти единъ? а дружина сему смѣятися начнуть". Она же рече ему: „аще ты крьстишися, вьси имуть тоже творити". Онъ же не послуша матере; и творяше нравы поганьскыя, не вѣды, аще къто матере не послушаеть, въ бѣду въпадаеть, якоже рече: „аще къто отьца ли матере не послушаеть, съмьрть прииметь" (Левит, XX. 9. — Г. Х.). Сь же къ тому гнѣвашеся на матерь. Соломанъ бо рече... (следует обширная цитата из притч Соломоновых. — Г. Х.). Нъ обаче любляше Ольга сына своего Святослава, рекуще: „воля Божия да будеть; аще Богъ хощеть помиловати роду моего и землѣ Русьскыѣ, да възложить имъ на сьрдьце обратитися къ Бегу, якоже и мънѣ Богъ дарова". И се рекъши, моляше ся за сына и за люди по вься нощи и дьни, кърмящи сына своего до мужьства его и възраста его» (ПВЛ, с. 73-75)./148/
Если отвлечься от идеи „датировки", то совершенно очевидно, что речь здесь идет не о событиях какого-то одного года, а об определенном периоде времени между 955 (когда она еще сама управляла Киевской землею) и 964 г., под которым рассказывается о Святославе как самостоятельном правителе и полководце14, в то время как Ольга (как это выясняется позднее) после его женитьбы целиком отдается воспитанию внуков.
В связи с будущим крещением Владимира Святославлича это последнее обстоятельство приобретает особую значимость, поэтому Нестор специально обращает на него внимание. См., в частности, в рассказе об осаде Киева печенегами (в то время как Святослав находился в Болгарии): „И затворися Ольга в градѣ съ вънукы своими, Яропълкъмь и Ольгъмь и Володимеръмь, въ градѣ Кыевѣ" (ПВЛ под 968 г., с. 76). Обычно в подобных ситуациях Нестор говорит о „княгине (княжеской супруге) с детьми"; о матерях же сыновей Святослава он здесь умалчивает, хотя нам известно, что Малфрид (мать Владимира) скончалась лишь в 1000 г. (см. ПВЛ, с. 163). См. еще далее: -„И изиде Ольга съ вънукы и съ людьми къ лодиямъ" (с. 78); ср. в жалобе киевлян Святославу: „Мало бо насъ не възяша Печенѣзи, и матерь твою и дѣти твоя... Аще ти не жаль отьчины своея и матере, стары суща, и дѣтии своихъ?"; а Святослав, вернувшись домой, „цѣлова матерь свою и дѣти своя" (с. 78-79). В сообщении о кончине Ольги летописец вновь подчеркивает, что „плакася по ней сынъ ея и вънуци ея" (ПВЛ под 969 г., с. 79).
143апись под 964 г., следующая после „пустых" 956-963 гг., начинаете;. словами, логически продолжающими последние слова записи под 955 г. (см. выше конец цитаты из ПВЛ): „Кънязю Святославу възрастъшю и възмужавъшю, нача вой съвъкупляти..." (ПВЛ, с. 75). Существенно при этом, что запись эта приурочена не к году совершеннолетия Святослава (к 964 г. у него уже было три сына, при том что младшему уже исполнилось 2 года), а к году его первого похода, когда он уже зарекомендовал себя как умелый воин: „Бѣ бо и самъ храбръ, и льгъко ходя, акы пардусъ. воины мъногы творяше..." — вплоть до сообщения о событии этого года. оформленном с помощью аориста (!): „И иде ('пошел'. — Г. Х.) на Оку рѣку и на Волгу..." (там же).
О воспитании Ольгой внуков в знании христианской веры напоминают и другие источники [см. 17, с. 46-47 и далее].
Кроме самого содержания записи под 955 г. об охвате ею достаточно значительного периода времени, о длительности и повторяемости упоминаемых там событий говорят также формы имперфекта (см. цитированный выше фрагмент): 'Ольга жила со своим сыном Святославом; и пыталась (не попыталась!) мать приобщить его к крещению, но он не ценил этого и пропускал мимо ушей. Однако если кто-то хотел креститься по собственной воле, не возбранял, но насмехался и не одобрял... Ольга часто говорила ему... но он не внимал...' Но однажды (!) мать объяснила ему (рече — аорист), что его крещение — это лишь первый шаг в крещении всего народа („Аще ты крьстишися, вьси имуть то же творити"), однако 'он не послушал матери и по-прежнему продолжал поступать как язычник'. Это последняя ситуация, рассказ о которой изложен с использованием форм аориста, указывающих на единичное /149/ событие, поразительно соответствует сообщению о неудаче Адальберта на рубеже 961-962 гг., когда правителем страны была уже не Ольга, а ее сын — убежденный язычник, не препятствующий лишь индивидуальному крещению „по воле", между тем как миссия Адальберта предполагала массовое крещение населения и создание церковной организации, против чего, судя по сообщению летописи, Святослав возражал самым решительным образом.
Замечательно, как понимал летописец причины неудачи христианизации Руси в годы княжения Святослава: она обосновывается отсутствием у молодого князя интереса к проблемам внутренней (!) политики15. Если учесть, что в дружине его отца были не только язычники, но и христиане (см. выше с. 132-133), то летописный ответ Святослава на требования матери („Како азъ хощю инъ законъ прияти единъ? А дружина сему смѣятися начьнуть") — это литературный прием, который не следует воспринимать буквально: он означает, что Святослав не видел, что может дать христианизация его политике внешних войн.
Замысел Ольги, таким образом, был реализован только через 30 лет ее внуком — младшим сыном Святослава Владимиром, подготовленным к крещению своим воспитанием, но обратившимся к нему только после того, как он убедился в невозможности иными средствами достигнуть внутриполитической стабильности и социально-этнической консолидации в своем разноплеменном по составу населения государстве.
15Ср.: „Как можно понять из источников, Святослав вообще мало заботился о создании княжеского домена, почти всецело погрузившись во внешнеполитические дела" [86, с. 149]. Не надо, однако, забывать, что свои военные походы Святослав начинал в „романтическом" 20-летнем возрасте (он погиб в возрасте 30 лет); и мы не знаем, какой была бы его политика, если бы ему удалось (как он мечтал) создать единую русско-болгарскую державу с центром в христианском (!) Преславе (Переяславце). Его сын Владимир, воспитанный в христианском духе и ставший единодержавным правителем в 18 лет, принял решение о крещении страны лишь в 26-летнем возрасте (см. далее).
Владимир Святославлич вступил на престол в 980 г. (см. в ПВЛ под этим годом: „И нача къняжити Володимеръ въ Кыевѣ единъ" — с. 95) после коварного убийства своего старшего сводного брата Ярополка, начавшего в 977 г. междоусобную войну с их средним братом Олегом16, в связи с чем Владимиру пришлось в течение трех лет скрываться у своего друга — будущего /150/ крестителя Норвегии конунга Олафа Триггвессона (см. под 977 г.: „Слышавъ же се Володимеръ Новѣгородѣ, яко Яропълкъ уби Ольга, и убоявъся, бѣжа за море" — ПВЛ, с. 90; ср. 142])17. Последующие пять лет ушли на укрепление внешних границ и подавление внутренних восстаний (981 г. — война с ляхами и захват Перемышля и ряда других городов на западной границе; 982 г. — подавление восстания вятичей; 983 г. — подавление восстания ятвягов на западной границе; 984 г. — подавление восстания радимичей; 985 г. — война с камской Булгарией и укрепление северо-восточной границы), видимо, как-то связанных с дестабилизацией внутриполитической обстановки в период междоусобных войн.
16Начало войны между братьями летопись связывает с убийством Олегом в деревлянских лесах боярина Люта (по A.A. Шахматову, Мстислава Лютого), сына Свенельда — одного из вассалов киевского князя Ярополка, когда тот охотился в его владениях (см. ПВЛ под 975 г., с. 88). О.М. Рапов, видимо, прав, указывая на то, что месть за убийство Свенельжича могла быть поводом, но не причиной похода Ярополка на Деревьску землю (которой Олег управлял по воле отца) через 2 года (!) после „драмы на охоте". Истинной причиной, надо полагать, была реакция киевского князя на попытку подрыва единовластия на Руси, о чем свидетельствует бегство Владимира (который не имел никакого отношения к конфликту в Деревьской земле!) из Новгорода, поскольку он, видимо, „знал, что следующий удар Ярополка будет направлен против него" [148, с. 32-34] (см. анализ социально-экономического аспекта, этих событий, сопровождавших становление феодальных отношений на Руси [86, с. 146-154]).
A.A. Шахматов заметил, что в летописной версии развертывания конфликта между Владимиром и Ярополком обнаруживается поразительный параллелизм с развитием конфликта между их сыновьями — Ярославом и Святополком, история которого летописцам была известна значительно лучше и, скорее всего, достовернее [см. 217, с. 480-484; ср. анализ на с. 355-358].
17В Младшей Эдде (XIII в.) рассказывается, что Олаф после гибели отца воспитывался в Гардарикии у конунга Валдемара, у которого он позднее останавливался на пути из Константинополя на родину — накануне крещения Норвегии, относящегося примерно к 993-995 гг. [см. 33, с. 255-256]. Впоследствии Владимир женил на его дочери своего сына Ярослава (Мудрого).
Решению Владимира о христианизации Руси в ПВЛ предшествует весьма знаменательный пассаж, говорящий о том, что молодой князь понял роль единоверия как факта консолидации населения страны, объединившей разноплеменные группировки, унаследовавшие от предков достаточно различные культурно-этнографические традиции. В записи под 980 г. Нестор сообщает, что Владимир начал свое правление с попытки религиозной унификации Руси на базе язычества [ср. 79, с. 60], взяв за основу традиции Киева: „И нача къняжити Володимеръ въ Киевѣ единъ, и постави кумиры на хълмѣ, вънѣ двора теремьнаго: Перуна древяна, а главу его сьребряну, а усъ златъ, и Хърса и Дажьбога и Стрибога и Сѣмарьгла и Мокошь. И жьряху имъ, наричюще я богы" (ПВЛ, с. 95). Этот традиционный киевский пантеон новый князь пытается распространить за пределы столицы; см. далее в ПВЛ: „Володимеръ же посади Добрыню, уя своего (и, добавлю, своего многолетнего наставника. — Г. Х.), въ Новѣгородѣ. И пришьдъ Добрыня Новугороду, постави Перуна кумиръ над рѣкою Вълховъмь; и жьряху ему людие Новъгородьстии акы Богу" (с. 96)18. Именно в порядке умиротворения языческих кумиров наэлектризованная толпа киевлян в 983 г. растерзала семью христиан-варягов, глава которой (крестившийся в Византии и /151/ державший „въ таинѣ вѣру хрьстияньску") отказался принести своего сына в жертву идолам, „не суть бо бози, нъ древо" (ПВЛ, с. 99-101). Мы не знаем, какое впечатление произвел этот трагический случай на молодого Владимира; но через три года, заключив „вечный мир" с камской (в X в. мусульманской) Булгарией, он отказался от идеи единоверия на базе язычества и начал подготовку к христианизации страны.
18Исследования древнерусской духовной культуры обнаруживают, что Перун был южнорусским божеством, которому на севере (в Новгороде?) соответствовал Волос/Велес [см. 187, с. 32-33], в пантеоне Владимира не упоминаемый.
В летописи период подготовки к крещению (начиная с записи под 986 г.) отведен сюжету, который в историографии принято называть „испытанием вер", — якобы свободному выбору Владимиром монотеистической религии (см. ПВЛ, с. 103-137). Нет оснований сомневаться в том, что и этот сюжет — литературный прием [ср. 217, с. 147-152; 30; с. 113-119 и далее], призванный показать преимущество того вероисповедания, которое было введено Владимиром на Руси19: и в личном плане (учитывая, что Владимир был воспитан бабушкой-христианкой, крестившейся в Константинополе20), и в плане духовной жизни Киева как политического и культурного центра на протяжении X в. христианство по греческому обряду имело здесь настолько глубокие корни, что никакая другая монотеистическая религия не могла составить ей конкуренции21. Другое дело, что принятию окончательного решения предшествовало практическое знакомство Владимира с политическими системами, опиравшимися на монотеизм (в Польше и в камской Булгарии)22. Что же касается предполагаемой Нестором „критической" характеристики различных монотеистических религий, то она была актуальна для Киева, где, как мы знаем, кроме христиан проживали иудействующие хазары и евреи (см. выше с. 133-134; ср. [7, с. 240]), а возможно, и мусульмане.
19А.А. Шахматов полагал, что собственно литературная задача этого сюжета — „оттянуть принятие веры до взятия Корсуня" [217, с. 152]. Об источниках текста этой летописной статьи см. [66, с. 17—18].
20См. мнение княжеских приближенных: „Аще бы лихъ законъ Грьчьскыи, то не бы баба твоя его прияла, Ольга, яже бѣ мудрѣиши вьсѣхъ человѣкъ" (ПВЛ, с. 137). Эта реплика производит впечатление вполне естественного в тогдашней ситуации ответа на вопрос Владимира: „Да чьто ума придаете? Чьто отъвѣщаете?" (там же, с. 134); поэтому A.A. Шахматов не сомневался, что „испытание вер посредством посольства", отделяющее в тексте ПВЛ ответ бояр от этого вопроса (в записи под 987 г.), — это вставка Нестора в первоначальный текст летописи [см. 217, с. 4].
21 Известна попытка объяснить неудачу миссии Адальберта в 961-962 гг. тем, что христианский клир (!) Киева не мог благосклонно отнестись к приезду латинского епископа [см. 6, с. 122]. Это объяснение предполагает, что греко-христианская община уже во времена Ольги была в Киеве серьезной политической силой [ср. 175, с. 269].
22Случайно ли в летописи начало записи под 986 г. („Придоша Българе вѣры Бохъмичѣ (т.е. магометане. — Г. Х.), глаголюще: „ты кънязь еси мудръ и съмысльнъ, нъ не вѣси закона; да вѣруи въ закон нашь") читается сразу же за сообщением о заключении мира с камской Булгарией (см. ПВЛ, с. 103)?
Следует при этом учитывать, что местные христиане в X в. /152/ еще вряд ли противопоставлялись на восточных (будущих православных) и западных (будущих католиков), поэтому маловероятно появление сюжета с „испытанием вер", содержащего полемические выпады против „латинян", ранее конца XI — начала XII в. [ср. 217, с. 155], когда разделение церквей стало свершившимся фактом, определявшим идеологические позиции древнерусских книжников в религиозных вопросах.
Летописная дата официального крещения — 988 год, к которому приурочена обширная запись (в ПВЛ целиком с. 137-154, после чего следуют два „пустых" года — перед сообщением под 991 г. о закладке церкви св. Богородицы, завершенной строительством в 996 г.), рассказывающая о целой серии событий древнерусской истории, в центре которых находятся крещение самого Владимира и его женитьба на греческой принцессе (между прочим, внучке Константина Порфирогенета), крещение народа, организация местной церкви и начало просветительской деятельности на Руси. Совершенно очевидно, что, как и в других подобных случаях, все это (а названными акциями связываются в той же записи еще и многомесячная осада Корсуня/Херсона, длительные переговоры с Константинополем и закладка ряда городов в Левобережье Среднего Днепра) в рамки одного календарного года не укладывается. Естественно поэтому, что в научной историографии активно обсуждаются вопросы, связанные с реальной датой и местом крещения Владимира и всей Русской земли, с отношением этого акта к осаде Корсуня и к женитьбе Владимирова принцессе Анне. Дело осложняется тем, что летописное сообщение о крещении Руси, как, заметил Н.К. Никольский, явно составлено „при помощи нескольких источников уже в то время, когда сложились разноречивые известия об этом событии" [127, с. 1; ср. еще с. 3-4]; а Нестор достаточно откровенно признается, что на Руси о месте и времени крещения существуют разные версии и достоверными сведениями на этот счет он не располагает [ср. 124, с. 47].
Подробный обзор и анализ летописных версий крещения см. [217, с. 133-161]; там же проанализированы и сведения „Памяти и похвалы князю Рускому Володимеру, како крестися Володимеръ и дѣти своя крести и всю землю Рускую отъ конца и до конца, и како крестися баба Володимерова Ольга преже Володимера, Иакова мниха", известной по спискам XV-XVI вв. [см. там же, с. 13-28]. В 1907 г. Н.К. Никольский опубликовал еще один источник — „Слово о том, како крестися Володимер, возмя Корсунь" (по списку XV в.), „в некоторых списках приписываемое Феодосию" [см. 127, с. 1-21], которое производит впечатление более цельной версии, чем летописная: содержащийся в нем рассказ в летописи „разбросан" по записям 987, 988, 989, 996 и 1015 гг. (при почти полном текстуальном совпадении!), при том в ПВЛ сведения „Слова" сопровождаются рядом добавлений (видимо, уже из других источников [см. там же, с. 4-5]), включая знаменитое /153/ летописное пояснение: „Се же не свѣдугце право, глаголють, яко крестился есть в Киевѣ; инии же рѣша Василевѣ; друзии же инако съкажють" (см. там же параллельные тексты на с. 14-15). A.A. Шахматов был „убежден в том, что предание о крещении Владимира в Киеве древнее предания о крещении его в Корсуне" [217, с.24], которое сложилось не ранее конца XI в. в связи с тем, что „в народной памяти установилась связь между крещением Владимира и земли Русской, с одной стороны, его походом на Корсунь и женитьбой на греческой царевне — с другой", при том что „поход Владимира на Корсунь, взятие Корсуня, женитьба на греческой царевне — все это факты не вымышленные; они засвидетельствованы и византийскими, и арабскими источниками", современными этим событиям [см. там же, с. 134-135].
О.М. Рапов на основании анализа византийских источников приходит к выводу, что Корсунь должен был быть взят Владимиром в конце апреля — начале мая 990 г., в то время как крестился он в период между мартом 988 — январем/февралем 989 г., что в общем совпадает с принимаемой летописью „корсунской легендой" крещения; а крещение киевского посада автор относит к 1 августа 990 г. (см. [149, с. 43-46]; см. полемику [14; 150; 15]; ср. еще [66, с. 30-31]).
Хронологические разногласия источников относительно крещения русского князя не столь уж существенны и укладываются в довольно незначительный промежуток времени 986-989 гг. [ср. 91, с. 112-114], когда и происходили те (по выражению A.A. Шахматова) „разновременные события", которые слились в летописном рассказе под 988 г. Поскольку год 'тот выделяется в очень различных исторических сочинениях, в том числе и тех, которые относят взятие Корсуня к 990 г. [см. 13, с. 39—40]23, то создается впечатление, что 988 г. — это дата объявления христианства официальной религией Руси, в связи с чем события, связанные со столь важным актом древнерусской истории, в народных преданиях группируются вокруг этой даты, с которой отнесены и личное крещение князя, по логике вещей предшествовавшее официальному признанию христианства государственной религией24, и поход на Корсунь, который, как считал A.A. Шахматов, „был предпринят с прямой целью добыть священников, священные книги и сосуды, необходимые для новопросвещенной страны" [217, с. 486].
23Согласно греческим источникам поход Владимира на Корсунь не был предприятием, направленным против Византии, а явился согласованным действием уже крещеного (!) русского „царя" и константинопольских властей, озабоченных в тот период подавлением восстания Барды Фоки [см. 149, с. 45; 124, с. 51-52; 14, с. 40-42]. A.A. Шахматов также был уверен, что Владимир двинулся на Корсунь „уже по принятии христианства" [217, с. 486; ср. то же: 159, с. 399-401; 33, с. 127].
24Очень правдоподобна мысль О.М. Рапова, объясняющего летописное совмещение в одном году несомненно разновременных актов тем, что дата личного крещения Владимира вряд ли имела широкую известность, в то время как о дате „крещения народа", т.е. официального утверждения на Руси христианства, могли хорошо знать по крайней мере деятели русской церкви [см. 149, с. 46-47].

 

Hosted by uCoz