Глава 16

СЛАВЯНСКАЯ КНИЖНОСТЬ НА РУСИ

И бѣ Ярославъ любя църкъвьныя уставы, и попы любляше повелику,излиха же чьрноризьцѣ, и кънигамъ прилежа, и почитая я часто въ нощи и въдьне. И събьра письцѣ мъногы, и прекладаше съ ними отъ Грьчьска на Словѣньскоеписьмо; и съписаша кънигы мъногы, имиже поучающеся вѣрьнии людие наслажаютьсяучения божьствьнаго... Отьць бо сего Володимеръ землю възора и умякъчи, рекъше крьщениемьпросвѣтивъ; сь же насѣя кънижьными словесы сьрдьца вѣрьныхъ людии,а мы пожинаемъ, учение приемлюще кънижьное!..
Повесть временных лет, под 1067 г.
В записи под 988 г. летопись утверждает, что Владимир сразу же,как он „нача ставити во градомъ цьркъви и попы, и люди на крыцение приводити повьсѣмъ градомъ и селомъ, и посълавъ, нача поимати у нарочитыя чади дѣтии даяти на учение кънижьное" (ПВЛ, с. 151).
Кажется, нет никаких сомнений относительно того, чему учили этихдетей: вслед за „дохристианскими" надписями из Смоленска и Новгорода (см.выше с. 137) и подпись под документом 1063 г. дочери Ярослава Мудрого — французскойкоролевы Анны, выросшей в Киеве, и частные письма рядовых горожан из Новгорода,Пскова, Витебска, Смоленска, Звенигорода Галичского и других древнерусскихгородов, относящиеся ко времени после крещения, как и церковнославянские (!) ОЕ1056-1057 гг., Изборники 1073 и 1076 гг. и последующие конфессиональные тексты,писаны кириллицей — азбукой, сложившейся на рубеже IX-X вв.в преславских скрипториях (см. гл. 12). И это обстоятельство как будто вполнеопределенно указывает на то, что Русь знакомилась со старославянской книжностьюпо текстам, созданным в Восточной Болгарии [ср. 44, с. 35].
Замечено, что древнерусские исторические источники, не исключаялетописей, поющих славу славянским первоучителям, создавшим словеньску грамоту,„яже грамота есть въ Руси и въ Българѣхъ Дунаискыхъ" (ПВЛ под 898г., с. 26), никогда ничего не говорят о том, как, когда и откуда появилась этаграмота на Руси [ср. 129, с. 7-11 и далее], так что любые предположения на этотсчет могут формулироваться лишь на основе косвенных данных и логическихзаключений (если, конечно, не принимать на веру позднесредневековые легенды —см. гл. 13). Тем более, что обстоятельства, сопровождавшие закрепление на Русигреческой церкви (например, обращение Ольги к Оттону I, в /155/ летописи отраженное врешительном отказе Святослава от крещения, „испытание вер", требовавшееякобы знакомства Владимира с иудаизмом и исламом, и т.д.), в ПВЛ представлены вполном отвлечении от того хорошо известного летописцам факта, что именно сгреческого (а не с латыни) были переведены на язык славян христианские (нееврейские и Не мусульманские) книги (при том что „Словѣ ньскъязыкъ и Русьскыи единъ есть" — ПВЛ, с. 28), о чем Нестор подробнорассказал ровно за 90 лет до рассказа о крещении, но не использовал в качествеаргумента в пользу выбора той веры, которая как раз и связана с этими книгами.И это Нестор, который в записи под 898 г. (о деятельности первоучителей)патетически восклицает: „И ради быша Словѣ ни, якослышаша величия Божия своимь языкъмь!" (ПВЛ, с. 27).
Бесспорный факт необычайно широкого распространения грамотности(кириллической!) на Руси уже в XI в. (ср. выше с.123-124) „провоцирует" на предположение, что „некоторые церковнославянскиетексты явились в Россию задолго до официального принятия христианства всеюРусью" [161, с. 28] 1 . А поскольку усвоена здесь была кириллица,то соответственно подразумевается, что книги шли на Русь непосредственно изВосточной Болгарии. Между тем идея эта представляется далеко не бесспорной посоображениям историко-политическим, которые непременно должны быть учтены, иботакого рода вопросы при отсутствии прямых свидетельств могут бытьудовлетворительно разрешены, если мы заглянем хотя бы в общих чертах, с однойстороны, в историю Болгарии X-XI вв. и, с другой — висторию Руси того же времени [167, с. 525; ср. 122, с. 53].
1 А.И. Соболевский ссылалсяздесь на буллу папы Иоанна XIII (965-972), которая„упоминает о славянском богослужении в России во времена Ольги" [см. 161,с. 28]. Между тем речь идет о сообщении Козьмы Пражского (ум. в 1125 г.) —современника летописца Нестора, источники которого требуют выяснения. При этом,даже если Козьма имел в своем распоряжении подлинный текст папского послания отрубежа 60-70-х годов X в., то остается невыясненным,какими сведениями пользовался сам Иоанн (ср. в этой связи утверждениявизантийских источников о командировании к „русам" епископов в 60-е и 70-егоды IX в. — см. выше с. 120-121). Он, например, могиметь в виду дошедшие до него сведения о назначении Адальберта „епископом ругов"(как раз „во времена Ольги"!) или что-нибудь подобное, ибо прямыхконтактов Рима с Русью для этой эпохи не зафиксировано: первое сообщение опосещении Киева папскими легатами встречается лишь в Никоновской летописи под979 г. [см. 147, с. 38-39; ср. 190, с. 42], а вполне достоверное относится ужек 991 г. (после крещения!).
Объявление старославянского официальным языком I Болгарского царства в 893 г. крайне обострило отношения между этойдержавой и Византией, которые оставались очень напряженными и сопровождалисьпостоянными войнами вплоть до конца правления царя Симеона [см. 81, с. 254-256;ср. 221, с. 87-98]. При его преемнике Петре (927-969), женившемся 8 октября 927г. на внучке императора Романа Лакапина, наступает почти полувековой периодмирных отношений между Болгарией и Византией, /156/ несомненно, сопровождавшихся интенсивными культурнымивзаимосвязями. Именно в это время кириллические христианские книги изпреславских скрипториев и могли попадать в византийские церкви и монастыри.
Кончина царя Петра совпадает с началом балканских походовСвятослава 2 , преодолевшего на пути в Болгарию „заслон"печенежских и угорских племен, постоянно нарушавших южные границы Руси исеверные границы Болгарии. А в 971-972 гг., сразу же после ухода войскСвятослава, Восточную Болгарию, включая Преслав, оккупируют войска императораИоанна I Цимисхия, вследствие чего центр Болгарскогоцарства перемещается на Запад - в район Охридского озера, куда со временемпереносятся архиепископская кафедра и столица будущего царя Самуила,возглавившего в 976 г. вместе с братьями сопротивление захватчикам и позднее,после смерти царевича Романа (считавшегося после гибели в 971 г. старшего братаБориса II юридическим главой Болгарии), объявившегосебя единодержавным правителем страны. Самуил погиб в 1014 г., когда не толькоВосточная, но и значительная часть Западной Болгарии уже была захваченаимператором Василием II Болгаробойцей (976-1025). В1018 г. Первое Болгарское царство прекратило свое существование, славянскаялитургия по всей стране была запрещена, а славянские книги уничтожалисьгреческими священниками [ср. 122, с. 65-69].
2 Источники утверждают, что смерть Петра (30 января 969г.) явилась следствием разгрома болгарских войск Святославом в августе 968 г.[см. 60, с. 89]. Однако во время следующего балканского похода Святославаболгары были его союзниками в борьбе с Иоанном Цимисхием, вторгшимся в южныепределы Болгарского царства (подробнее о событиях 969-976 гг. см. [4, с.103—108]). Между прочим, среди союзников Святослава были и сыновья софийскогокомита Николы (Давид, Моисей, Арон и будущий царь Самуил), возглавившие затемборьбу болгар против византийского нашествия [см. 81, с. 264-265].
Таким образом, действительные политические отношения междуформирующейся Русью, Византией и Болгарией на протяжении X столетияне оставляют серьезных шансов рассуждениям, будто в то время „христианскаякультура вместе с религией и литературой появилась у нас с юга славянства, а непрямо из Византии, и что причину этого надо видеть „в наших отношениях, болееблизких к Болгарии, не только географических, но и этнических", а потому„влияние христианской Болгарии мы должны признать на Руси несомненным еще длявремени до принятия христианства, во всяком случае, не позднее середины X века" [167, с. 526-527 и далее]. Сомнительно ипредположение об эмиграции в языческую (!) Русь болгарских священников схристианскими книгами „после падения Преславского царства в 972 г.", гдеони „должны были сыграть важную роль в распространении христианства и славянскогопросвещения при сыновьях Святослава" [122, с. 52]. Эти умозрительныепредположения наталкиваются на /157/ реальнуюполитическую обстановку X в., в которой, по признаниютех же авторов, „период непосредственных русско-болгарских связей... былчрезвычайно кратковременным, всего 12 лет" [там же, с. 58], приходящихсяна эпоху распространения христианства как официально признанной Русью религии(ибо имеется в виду период 989-1001 г. — время успешного контрнаступления царяСамуила, которому удалось изгнать византийские войска из Восточной Болгарии иосвободить Преслав), уже (!) обслуживавшейся славянскими книгами, впроникновение которых из Восточной Болгарии до 989 г. поверить довольно трудно,так как в тот период далеко не мирных отношений очевидная лишь на карте„географическая близость" между языческой Русью и христианской Болгариейпредставляла собой зону активных кочевнических движений: Святославу приходилосьпреодолевать ее с помощью сильного войска, что, однако, не спасло его в 972 г.от гибели как раз на пути из Преслава в Киев 3 . Короче говоря,„отсутствие прямых исторических свидетельств касательно болгаро-рус[ских]культурно-религиозных контактов" в эпоху крещения Руси вполне отражаеттогдашнюю реальность и совсем не требует известных в историографиипредположений о позднейшей тенденциозности летописцев, якобы уничтожавших такиесвидетельства в целях утверждения греческо-русских культурных связей [см. 190,с. 25]. Впрочем, следует признать, что сторонники непосредственныхболгаро-русских литературных связей IX-X вв., опирающиесяна то, что известные нам старейшие древнерусские книги в большинстве своемдействительно обнаруживают древнеболгарское происхождение 4 , хорошопонимали, что в рассматриваемую эпоху предполагать такие связи свосточноболгарскими культурными центрами нереально. Тот же М.Н. Сперанскийнастаивал на появлении духовенства в „дохристианских" церквях Киева изЗападной Болгарии, разделяя „естественное", как он считал, „стремлениеисследователей (например, М.Л. Приселкова) связать и фактически церковную жизньхристианской Руси до Владимира с Охридским патриархатом" [167, с. 529 идалее; ср. 122, с. 52-58].
3 Не менее опасен был путь из Болгарии на Русь и впредшествующие десятилетия. Так, на протяжении 30-60-х годов X в. зафиксировано около десятка крупных вторжений угорских отрядов врайоны Болгарии, прилегающие к поречью Нижнего Дуная. А между ними и Русью ужеустанавливали свой контроль над Северным Причерноморьем печенежские орды [см.141, с. 9—12 и далее]. Замечу попутно, что для Ι Х-Х вв.не соответствует действительности и тезис М.Н. Сперанского об этнической (?)близости населения Болгарии и Руси (см. выше): оба народа, очень близкие поязыку, формировались из различных этнических компонентов.
4 Это касается и ОЕ, судя по всему, переписанного сдревнеболгарского, притом, видимо, глаголического оригинала [см. 224, с. III—V], и Изборник 1073 г., явно переписанного сглаголического протографа [см. 9, с. 460], и целого ряда других старейшихдревнерусских манускриптов (см. библиографию вопроса [167, с. 517-525 идалее]).
Между тем, филолог - палеославист долженотдавать себе отчет в /158/ том,что он не решает вопроса об источнике появления на Руси первых христианскихкниг на славянском языке, когда утверждает, что „русская письменность и литературадо официального принятия христианства Русью уже стояла в связи со славянскойписьменностью Болгарии, в частности Западной Болгарии и Македонии, откуда шлина Русь древнейшие памятники, по всей вероятности, писанныеглаголицей, обычным письмом этого времени в Македонии и западной Болгарии "[167, с. 535] (разрядка моя. — Г.Х.). Это признание лишь подчеркиваетнеобходимость ответить на вопрос: а откуда же пришли книги, писанные кириллицейи закрепившиеся на Руси ранее, чем сюда хлынула литература, оформленнаяглаголицей „в западной Болгарии и Македонии"?
Дело в том, что глаголических древнерусских рукописей несуществует: все дошедшие до нас письменные памятники, включая списки текстов,созданных в Паннонии, Чехии и Западной Болгарии (следовательно, пришедших наРусь в глаголических оригиналах?), если они переписаны в древнерусских книжныхцентрах, являются кириллическими 5 . Кириллице учили в школе, поэтомутолько она встречается в бытовых надписях, приписках и письмах на бересте,включая упражнения в записи алфавита (см. обзор [233, с. 52-56]; ср. выше с.137), в том числе и несомненно относящиеся к периоду школьного обучения (см.„грамоты мальчика Онфима [8, с. 17-26; ср. 27, с. 138]); точно так же и „письмолегенд на всех монетах первоначального русского чекана безусловно кирилловское.В нем нет ни одного глаголического знака" [166, с. 101]. Иначе говоря,славянская грамота на Руси усваивалась по книгам кириллическим.
5 Любопытно свидетельство записи к Реймсскомуевангелию: ее автор, писавший в ХГѴ в., рассматривает глаголическоеписьмо как славянское, а кириллическое считает русским [см. 52, с. 5; ср. 152,с. 3].
Правда, с глаголицей древнерусские книжники были знакомы: онипереписывали книги с глаголических протографов; встречаются глаголические буквыи даже отдельные слова и группы слов в старейших граффити на стенах соборовНовгорода (только конца XI — начала XII в.) и, в единичных случаях, Киева [см. 112, с. 30-32; ср. 28, с.259-260; 29, с. 126], а также примерно в полутора десятках восточнославянских рукописей XI-XVI вв. [см. 67; ср. 44, прим. на с. 36]. Очевидно, чтос глаголицей древнерусские писцы знакомились тогда, когда кириллическаяписьменность на всех уровнях была ими прочно усвоена и начала складыватьсясобственная, древнерусская школа кириллической книжности — с последовательнымупотреблением букв ъ и ь (вто время как в древнеболгарских рукописях того же XI в.знаки редуцированных смешиваются и пропускаются), со строгой дифференциацией ъ и ь в известныхсочетаниях с плавными между согласными при возможности постановки их передплавными (типа дрьжати, дьрьжати /159/ и даже дьржати , но гръдыни, гъръдыни идаже гърдыни ), с взаимной меной ѫ оу и ѧ 'а, я, отмечающейсяуже в ОЕ, в то время как глаголические древнеболгарские тексты XI в. употребляют знаки носовых достаточно последовательно, инекоторые другие особенности [ср. 204, с. 13-15; 9, с. 460] 6 . Такчто ближе к реальности представление, сформулированное H.H. Дурново, которыйконстатировал, что лишь позднее, после усвоения старославянского языка в еговосточноболгарской (кириллической) редакции, „при Ярославе и его преемникахрусские, по-видимому, были в более близких отношениях не с восточнымиболгарами, как при Владимире Св[ятом] (эта мысль для него оставаласьнезыблемой. — Г.Х.), а с западными или, скорее, с македонцами и сербами. ИзЗападной Болгарии, Македонии и Сербии приходили на Русь во второй полов[ине] XI в. и позднее образованные люди, приносившие с собой книги,писанные", в частности, тамошней глаголицей [44, с. 35-36], которая на Русиосталась достоянием профессионалов — „списателей" и художников.
Начиная с работ Н.К. Никольского, в палеославистике все болеезавоевывает признание мысль о ранних связях восточнославянской книжности сзападнославянской, прежде всего чешской, непосредственно восходящей ккирилло-мефодиевским традициям [см. 129]. Следы такого взаимодействия очевидны:осуществленные в Чехии переводы с латинского и оригинальные сочинения настарославянском языке, несомненно, созданные на базе глаголического письмапервоучителей (см. выше с. 94-95), достаточно широко представлены вдревнерусских (а большинство только в древнерусских! [см. 88, с. 202])кириллических списках, начиная с ХІ-ХІІ вв. Последнее обстоятельство, как иизвестные нам условия взаимодействия западно- и восточнославянской книжныхкультур с конца X, но в основном все же в XI в. (см. обзор [190, с. 42-46; ср. 66, с. 44-65 и др.]),недвусмысленно указывают, что речь здесь должна идти о взаимных связях Чехии иуже христианизированной Руси (ср. выше с. 95, S4-85) 7 .
6 Убедительным свидетельством того, что ко временизнакомства с глаголицей древнерусские книжники уже прочно освоили именнокириллическую орфографию, является употребление ими в списках с глаголическихпротографов букв ѣ и я . В то время как, например, в древнеболгарской кириллической СК(которая „есть непосредственный список с глаголической рукописи" [224, с. I]) буква ѣ постоянно используется в функции ( я , т.е. в соответствии сглаголической орфографией, где в обоих случаях употреблялась одна буква  ([см. там же, с. 271-274]; приатом буква я переписчикам СК была известна, но использовалась лишь вморфологически определенных случаях [см. там же, с. 274-275]), древнерусскиекнижники с самого начала не смешивали функций ѣ и я даже тогда, когда переписывали глаголические тексты.
7 Это относится и к попыткам выявить существованиеобщей чешско-русской границы [см. 193, с. 25-41]: дело даже не в том, что этипопытки сомнительны, так как опираются на границы Пражской епархии св. Вой-теха,включавшей район Кракова (а не на политические границы Чехии Пржемысловичей), ав том, что они ограничиваются периодом 995-99'J гг. послекрещения Руси.
Иначе говоря, взаимосвязи эти, может быть, указывают на оченьранний /160/ источник появления на Руси глаголическихкниг (ибо сама политическая обстановка в Европе X-XI вв.делала более естественными культурные связи Руси с западными соседями, чем сбалканской Болгарией, особенно с начала XI в. [см. 122,с. 49; ср. 193, с. 21-25 и далее]); но не они явились источником появления тойкириллической книжности, которая легла в основу собственно древнерусскойкнижно-письменной культуры.
Указания старейших граффити и грамот на возможностьпервоначальной (дохристианской) записи бытовых текстов греческим письмом, ккоторому постепенно добавлялись необходимые „славянские" буквы кириллицы(см. выше с. 137-138), отнюдь не означают „самостоятельной" разработки наРуси той книжной культуры, которая предстает перед нами в старейшихконфессиональных текстах начиная с ОЕ, а затем и в официальной актовойписьменности начиная с дарственной грамоты кн. Мстислава Володимерича ок. 1130г., как явно соотносительная с кирилловской древнеболгарской, хотя и нетождественная ей, представляющая местный извод ранней церковнославянскойкнижности. Но эти указания характеризуют местные культурные условия, в которыхвоспринималась на Руси славянская христианская книжность. Вместе с темсвидетельства письменных памятников о раннем усвоении здесь именнокириллической книжности, связанной с преславскими скрипториями, с однойстороны, а с другой — политическая обстановка в Юго-Восточной Европе наканунекрещения, исключавшая непосредственные культурные связи между языческой Русью ихристианской Болгарией (которой в то время было не до миссионерскойдеятельности в соседних странах [ср. 190, с.25]), заставляют предполагать, чтопервые славянские книги должны были приходить на Русь из Византии (как иславянские тексты договоров — ср. выше с. 135-139). Они могли появляться вместес греческими книгами (как у того варяга, который „бѣ пришьлъ из Грькъ идьржаше въ таинѣ вѣру хрьстияньску") еще до официальногокрещения; но открыто и „официально" они были привезены, как полагал A.A.Шахматов [см. 217, с. 486], после крещения Владимира из греческих монастырей итех корсунских церквей, откуда, как уверяет ПВЛ, в Киев была доставленацерковная утварь: „иконы и съсуды и крьсты" (ПВЛ. с. 155).
Судя по тому, что в источниках отсутствует обсуждение проблемыязыка христианских книг (см. выше с. 155-156), дети, которых уже Владимирповелел „даяти на учение кънижьное", должны были осваивать грамоту погреческим и славянским книгам, писанным кириллицей, представленной во всехсохранившихся древнерусских текстах (включая граффити), старейшие из которыхбыли созданы спустя несколько десятилетий после начала просветительской акцииВладимира Святославлича. В этой связи /161/ естественвопрос: когда могли быть созданы славянские книги, поступавшие из византийскихкультурных центров на Русь в X столетии? Рассмотреннаявыше политическая ситуация подсказывает, что это должны были быть книги,попавшие в византийские монастыри в период интенсивного культурноговзаимодействия между Византией и Болгарией при царе Петре, т.е. созданные досередины X в. Иначе говоря, древнерусская школакириллической книжности должна была формироваться на достаточно раннихстарославянских образцах, сложившихся примерно за столетие до созданиястарейших из дошедших до нас древнеболгарских рукописей, орфография которых,как известно, менее архаична, чем орфография древнерусских книг, переписанных всередине XI в. Об этом еще в конце XIX в. догадывался наблюдательный В.Н. Щепкин, который, сопоставляя языкдревнеболгарской СК с синхронным ей по времени создания древнерусским ОЕ, немог „удержаться от мысли", что древнерусская редакция церковнославянскогоязыка восходит к восточноболгарской литературной школе Золотого века или, покрайней мере, к такой эпохе, когда традиции этой школы были еще живы — „доперехода ь в е , домассового исчезновения ъ и ь в известном положении, до утраты l -epenthetici" и т.д. [224, с. IV].
Косвенным подтверждением предположения о формированиидревнерусской письменной культуры на базе книг симеоновского „Золотоговека" (893-927) может служить интересное наблюдение В.А. Мошина, которыйзаметил, что „все южнославянские оригиналы" древнерусских памятников,„которые могут быть определены хронологически, относятся к старославянскойписьменности IX и X вв.",при том что нет ни одного литературного произведения, „возникновение которогона Балканах можно было бы приурочить к XI или XII в.": тексты, создававшиеся в этот период в Болгарии(и в Сербии), появляются на Руси только в эпоху так называемого „второгоюжнославянского влияния" — с рубежа XIV-XV вв., послепадения II Болгарского царства [122, с. 61].
Закрепление на Руси кириллической письменности, разумеется, неозначает, что среди первых появлявшихся здесь книг не было глаголических,наличие которых в византийских (константинопольских и афонских) монастырях в X в. вполне естественно (как были в них, скажем, грузинские иармянские конфессиональные тексты). Но именно кириллические книги (графикакоторых ориентирована на греческую!) должны были быть в первую очередьвосприняты и освоены киевскими христианами, знакомыми с греческими книгами (ср.выше с. 137-138). Более того, именно они должны были способствовать восприятиюна Руси церковнославянского языка как славянской версии византийской книжнойкультуры, что со временем формирует своеобразную „еллино-славянскую"культурную идеологию [ср. 190, с. 33-34 и др.].
Начало формирования собственно древнерусской книжной культурыпринято связывать с деятельностью великого киевского / 162 /князя Ярослава [ср. 190, с. 22-30]. А это уже XI век —время падения I Болгарского царства (1018 г.) и активнойгрецизации местной культуры, когда южнославянские книжники вполне моглиэмигрировать в уже христианизованную Русь с глаголическими и кириллическимирукописями, созданными в Болгарии в X в. и послужившимипротографами для древнерусских „списателей''. Но в отличие от аналогичнойситуации, сложившейся после падения II Болгарскогоцарства (1393-1396), вряд ли эта эмиграция была значительной: источники ничегоне говорят, кроме того, что епископы и попы до середины XI в.назначались „из Грькъ"; а особенности древнерусского изводакнижно-славянского языка, формировавшиеся на протяжении XI в.(см. далее), не дают повода подозревать участия в этом процессе болгарских„учителей". Роль Болгарии в становлении древнерусской книжности в основномзаключалась в том, что пришедшие на Русь из византийских монастырей славянскиекниги были созданы в болгарских (в том числе и западноболгарских) скрипториях.
Распространенное в палеославистике мнение об „учителях-иммигрантах"— следствие очевидной логической ошибки, которая хорошо прослеживается, например,в рассуждениях того же В.А. Мошина, полагавшего, будто интенсивность несомненногорасцвета славянской книжности на Руси в относительно короткое время, „очевидно,зависела от количества рукописных оригиналов и числа учителей-болгар, которыепри Владимире и Ярославе пришли на Русь, другими словами — от силы волны болгарскойэмиграции после падения их государства в первом двадцатилетии XI в." [122,с.62]. „Количество рукописных оригиналов", с одной стороны, и „число учителей-болгар",с другой — величины, не зависящие друг от друга; и если допустимо соглашаться с„количеством рукописных оригиналов" болгарского происхождения, то оно никакне определяет „числа учителей", ибо, как было сказано, для появления на Русирукописей древнеболгарского происхождения не требовалось активной иммиграции сюдаболгарских книжников. В этом отношении необходимо согласиться с Б.А. Успенским,который разъясняет, что „принятие ц[ерковно]-сл[авянского] языка в юж[но]-сл[авянском]изводе совсем не предполагает с обязательностью наличия сколько-нибудьустойчивых болгаро-рус[ских] культурных контактов" в эпоху становления древнерусскойкнижной культуры: культурная „ ориентация была греческой,письменность — болгарской " [190, с.25] (разрядка моя. — Г . Х .).
Об организации скрипториев, в которых „писцы многи" должныбыли переписывать книги и переводить новые с греческого на церковнославянский,в летописи рассказывается под 1037 г. (см. ПВЛ, с. 192-194). Но, как и в другихслучаях, это сообщение (где отмечено также строительство киевской Софии, церквиБлаговещения и монастырей св. Георгия и св. Ирины, а также ряда церквей „погородам и селам" и говорится об организации „народного" образования)не совпадает с началом книжной деятельности на Руси: сообщение приурочено кгоду основания киевской митрополии, последовавшего за кончиной Мстислава,вследствие чего ,,прея власть его вьсю Ярославъ и бысть самовластьць Русьст ѣ и земли" (ПВЛ под 1036 г., с. 191). Начало жепросветительской /163/ деятельностиЯрослава Мудрого, несомненно, требовавшей внутриполитической стабильности,вероятнее отнести к 1026 г., когда он (после поражения в битве при Листвене в1024 г.) „приде Кыеву и сътвори миръ съ братъмь своимь Мьстиславъмь у Городьца.И раздѣ листа по Дънѣ пръРусьскую землю: Ярославъ прия сю сторону, а Мьстилавъ ону; и начаста житимирьно и въ братолюбьствѣ , и преста усобица имятежь, и бысть тишина велика въ земли" (ПВЛ, с. 189), а возможно, и к1019 г., когда Ярослав, разделавшись с братоубийцей Святополком, „с ѣ де Кыевѣ , утьръ пота съдружиною своею, показавъ побѣ ду и трудъвеликъ" (там же, с. 183-186).
Особенности русского извода отражены уже в старейшемдревнерусском датированном памятнике — ОЕ 1056-1057 гг. [см. 78]; а к концу XI в., в частности, в Арх . ев. 1092 г.они уже выступают достаточно последовательно [см. 40, с. 76 и далее], особеннов орфографии так называемого „второго" писца [см. 63, в частности, выводна с. 132]. Характер этих особенностей заставляет сомневаться в участии„болгарских учителей" в процессе организации и дальнейшего развитиядревнерусской школы книжности. Если суммировать особенности древнерусскогоцерковнославянского языка, в частности те, которые отличают его отдревнеболгарского, то придется признать справедливым замечание A.A. Шахматова,что древнерусские книжники обращались „с церковнославянским языком как со своим достоянием , не прибегая к иноземномуучительству для его усвоения и понимания" [219, с. 61] (разрядка моя. — Г.Х.).В самом деле, участием „болгарских учителей" не объяснить „этимологически"последовательного различения букв ъ и ь в позиции с плавными на месте праславянских сочетаний *tъrt — *tьrt (тем более постановки ъ или ь перед р и л , что обычно уже на первых 24 листах ОЕ иочень последовательно представлено в Арх . ев. [см. 163, с.110-111]), коль скоро ни в Восточной Болгарии, ни в Македонии гласного в этихсочетаниях не было (или он уже был, но как „вторичный", как в современномболгарском?); болгарские или македонские „учителя" не могли способствоватьчтению щ как [см. 44, примеч. на с. 36-37], а тем более заменеюжнославянского жд как рефлекса *dj на ж (хотя Б.А. Успенский и пытается связать такуюзамену с „македонским влиянием" [см. 191, с. 148-149]); и только приотсутствии „орфоэпических комментариев" со стороны южнославянских„учителей" могли развиться в русском изводе церковнославянского языкатакие характерные его черты, как - ъмь/-ьмь в творительномпадеже единственного числа (при старославянских и южнославянских -омъ/-емь и при норме книжного чтения ъ и ь как [о] и [е] — см. интерпретацию [191, с. 114]),формант -ть в 3-м л. ед. и мн. числа глагольных форм(при старосл. - тъ и отсутствии этого форманта вболгарских и македонских говорах) и др. [ср. 104, с. 13-16]). /164/
Творческое отношение древнерусской книжной школы к кирилло-мефодиевскойтрадиции в отечественной славистике было замечено еще в прошлом столетии. По мнениюВ.Н. Щепкина, оно прежде всего проявлялось, „во-первых, в тщательном удалении диалектических(диалектных. — Г . Х .) особенностейглаголического (македонского) наречия", во-вторых, в сверке славянского текстас греческим [224, с. IV]. Так, если писец, например, глаголического „Зографскогоевангелия очень дорожил тщательной передачей оригинала и прекрасно справлялся сэтой работой", то редактор („справщик") древнерусского ОЕ, т.е. уже назаре древнерусской книжности, „видел в своем оригинале только сырой материал, подлежащийпоследовательной обработке" [там же, с. V].
В общенародном масштабе распространение христианства на Руси — длительныйи не всегда мирный процесс, встречавший значительное сопротивление впериферийных районах обширного и разноплеменного Древнерусского государства. Восновных же древнерусских центрах христианская культура, связанная скириллической письменностью, к середине XI в. уже явногосподствовала. Книжное учение, начавшееся еще при Владимире I, добивается очень больших успехов: бытовые письма на бересте указывают,что в XI в. школьное образование среди населенияНовгорода было едва ли не всеобщим [ср. 231, с. 44-45] и охватывало даже женщин(подпись Анны Ярославны под французским документом 1063 г. говорит о том, чтоженщины, по крайней мере в элитарной среде, получали книжное образование и вКиеве!) — явление, не характерное для Западной Европы, но известное в Византии,где, как и на Руси, книжно-письменный язык соотносился с языком повседневногообщения (хотя тоже не был ему тождествен). А труд дьякона Григориясвидетельствует, что к середине XI в. формированиеместного извода церковнославянского языка, осуществлявшееся в плане адаптациикнижно-письменной традиции к особенностям древнерусской речи, уже было близко кзавершению.
И если начало культурного строительства при Ярославе Мудромотносить к периоду 1019-1026 гг. — через 30-35 лет после организации на Руси„учения книжного" (ср. выше с. 155), то при учете, что славянскаяписьменная культура к тому времени насчитывала почти полуторастолетнюю историю,а после перехода на кириллицу оказалась в прямой соотнесенности с греческойкнижностью (не забудем о синкретичности представлений о графике и языкекнижности в эпоху средневековья — см. выше с. 104). то не должен удивлятьвысокий уровень ее развития ко времени деятельности дьякона Григория, т.е.спустя еще 30-35 лет, когда он представлял по крайней мере второе, а можетбыть, даже уже третье поколение деятелей собственно древнерусской школыкнижности, особенности которой он вполне отчетливо отразил в своей„списательской" практике в 1056-1057 гг./ 165 /

 

Hosted by uCoz