Глава IX.

Петръ Васильевичъ Кирѣевскій — праведникъ въ міру.

1808-1858.

Собиратель древнихъ духовныхъ стиховъ, былинъ и народныхъ пѣсенъ Петръ Васильевичъ Кирѣевскій родился 11 февраля 1808 года.

Тѣмъ, кому дорога наша русская сущность, русскія черты, русская душа, — тѣмъ должна быть дорога память того, кто беззавѣтно любилъ Россію и отдалъ ей всѣ свои силы. Петръ Васильевичъ былъ борцомъ за сохраненіе чертъ русскости въ русскихъ людяхъ. Въ этомъ былъ весь смыслъ его существованія; личной жизни у него не было: какъ его характеризовалъ поэтъ Языковъ, это былъ «Ветхо-пещерникъ», или «Своенародности подвижникъ просвѣщенный».

«Полнота національной жизни можетъ быть только тамъ», говоритъ Петръ Кирѣевскій, «гдѣ уважено преданіе и гдѣ просторъ преданію, слѣдовательно, и просторъ жизни. У насъ она парализована нашимъ пристрастіемъ къ иностранному. Большая часть изъ насъ въ дѣтствѣ воспитываются иностранцами, въ обществѣ говорятъ не иначе, какъ по-французски, и когда читаютъ, то исключительно книги иностранныя. А потому не удивительно ли, если все родное больше, или меньше, становиться намъ чуждымъ? Кто не слыхалъ русской пѣсни еще надъ своей колыбелью, и кого ея звуки не провожали во всѣхъ переходахъ жизни, у того, разумѣется, сердце не встрепенется при ея звукахъ. Она не похожа на тѣ звуки, на которыхъ душа его выросла. Либо она будетъ ему непріятна, какъ отголоски грубой черни, съ которой онъ въ себѣ не чувствуетъ ничего общаго; либо, если уже въ немъ есть особенный музыкальный талантъ, она ему будетъ любопытна, какъ нѣчто самобытное и странное: какъ пустынная пѣснь араба; какъ грустная, м. б., послѣдняя пѣснь горнаго кельта въ роскошной гостинной Англіи. Она ему ничего не напомнитъ. Подражаніе уже средоточитъ безжизненность. Что живо, то самобытно. Чѣмъ полнѣе существо человѣка, тѣмъ лицо его выразительнѣе, не похоже на другихъ. То, что называется общечеловѣческой физіономіей, значитъ ни что иное, какъ одно лицо со всѣми, т. е. физіономія пошлая».

 

Петръ Васильевичъ Киреевскій

Изъ этого видно, какъ глубоко сознавалъ П. Кирѣевскій важность сохраненія русскими людьми чертъ своего своеобразія, своихъ отличительныхъ чертъ, чтобы не быть «на одно лицо со всѣми» и не утратить своего національнаго характера.

Послѣ Петровскихъ реформъ все иностранное предпочиталось русскому, русскій бытъ ушелъ въ глубокую провинцію, сохраняясь въ низшихъ слояхъ общества. Но Пушкинская эпоха была эрой возрожденія національнаго самосознанія. Это сознаніе возникло на почвѣ патріотическихъ чувствъ, вызванныхъ войною 1812 года. Характеренъ разсказъ Гоголя, видѣвшаго слезы на лицѣ Пушкина при чтеніи стихотворенія Языкова, посвященнаго Денису Давыдову, герою войны 1812 года, въ которомъ описывается пожаръ Москвы. Пушкинъ крѣпко сознавалъ себя русскимъ. Онъ былъ много обязанъ русской деревнѣ и старушкѣ нянѣ. По мѣрѣ роста и зрѣлости его таланта создаются его чудесныя, несравненныя русскія сказки и «Повѣсти Бѣлкина». Въ «Капитанской дочкѣ», по словамъ Гоголя: «въ первый разъ выступили истиннорусскіе характеры: простой комендантъ крѣпости, комендантша, поручикъ; сама крѣпость съ единственной пушкой, безтолковщина времени и простое величіе простыхъ людей ...» Пушкинъ высоко цѣнилъ подлинный народный русскій языкъ: «Альфіери изучалъ итальянскій языкъ на Флорентійскомъ базарѣ. Не худо намъ иногда прислушиваться къ московскимъ просвирнямъ: онѣ говорятъ удивительно чистымъ и правильнымъ языкомъ», замѣчаетъ онъ. Въ то же время Лермонтовъ творитъ безсмертную «Пѣснь о купцѣ Калашниковѣ», Крыловъ — свои единственныя въ своемъ родѣ басни. Гоголь сказалъ о немъ: «Всюду у него Русь и пахнетъ Русью... даже оселъ, несмотря на свою принадлежность климату другихъ земель, явился у него русскимъ человѣкомъ». Въ музыкальномъ мірѣ раздались чарующіе звуки русской музыки, творцомъ которыхъ былъ Глинка. Но эпоха, въ которой рождались русскіе геніи не была имъ благопріятна. Послѣ декабрьскаго возстанія русское дворянство погубило себя въ глазахъ правительства и возбудило недовѣріе. Опорой государственности явилась остзейская знать. Такія лица, какъ графъ Бенкендорфъ были всесильны. Пушкинъ по неосторожности вызвалъ вражду со стороны надменнаго шефа жандармовъ и сдѣлался жертвой подстроенной интриги. Потрясенный смертью Пушкина, Лермонтовъ, за стихотвореніе «На смерть Пушкина» угодилъ на Кавказъ, гдѣ, тоскуя въ глухомъ гарнизонѣ, погубилъ себя на дуэли. Лермонтовъ не былъ сочувствующимъ декабристамъ. Наоборотъ, онъ былъ однимъ изъ пророковъ, предвидѣвшихъ ужасъ революціи. Но, какъ русскій націоналистъ, вознегодовалъ противъ иностранца — Дантеса, дерзнувшаго поднять руку на великаго русскаго генія. Между тѣмъ, въ то время всякое слово противъ иностранцевъ вмѣнялось въ преступленіе. Цензура была свирѣпа и придирчива и читала часто между строкъ даже то, что не снилось авторамъ. Какъ примѣръ строгости можно привести случай съ Погодинымъ, который былъ оштрафованъ и посаженъ на годъ въ тюрьму за то, что по случаю смерти Гоголя выпустилъ журналъ съ траурной каймой.

Въ слѣдующемъ царствованіи наступила сразу безъ всякой постепенности эра широкихъ свободъ, для воспріятія которыхъ общество еще не созрѣло. Это привело къ цареубійству и заставило Государя Александра III-яго могучей рукою удержать русскую «тройку», бѣшенно мчавшуюся въ пропасть.

Послѣдніе два Государя воплощали въ себѣ всѣ чисторусскіе черты. Мученикъ-императоръ Николай ІІ-ой любилъ все русское до самозабвенія.

Бывшій преображенецъ А. Ф. Гирсъ разсказываетъ въ своихъ мемуарахъ, что, когда профессоръ С. Ф. Платоновъ въ рѣчи своей офицерамъ Преображенскаго полка «сталъ говорить объ основателѣ полка царѣ Петрѣ, какъ о величайшемъ преобразователѣ, не имѣвшемъ въ мірѣ себѣ равнаго, Наслѣдникъ (Имп. Николай II) замѣтилъ: «Царь Петръ, расчищая ниву русской жизни и уничтожая плевелы, не пощадилъ и здоровые ростки, укрѣплявшіе народное самосознаніе. Не все въ допетровской Руси было плохо, не все на Западѣ было достойно подражанія. Это почувствовала Императрица Елисавета Петровна и съ помощью такого замѣчательнаго самородка, какимъ былъ Разумовскій, ею было кое-что возстановлено».

Любимымъ предкомъ Императора Николая ІІ-го былъ царь Алексѣй Михайловичъ, въ память котораго было дано имя Царевичу. Передъ японской войной графомъ Шереметевымъ былъ устроенъ балъ, на которомъ вся знать явилась въ боярскихъ одѣяніяхъ XVII вѣка. Государь и Императрица были одѣты въ царскія одѣянія царя Алексѣя Михайловича и царицы. Государь любилъ древнія иконы, соборы и всю старину. Необычайной красоты въ смыслѣ архитектуры и внутренняго убранства былъ построенъ въ Царскомъ Селѣ Ѳеодоровскій Соборъ Сводно-гвардейскаго полка, который одновременно служилъ и придворнымъ храмомъ. До этого, зная вкусъ Государя, походный иконостасъ зтого полка былъ написанъ въ древнемъ стилѣ ... Увидѣвъ его, Государь сказалъ: «Вотъ, наконецъ, гдѣ можно молиться!» Вслѣдъ за этимъ былъ воздвигнутъ упомянутый соборъ въ владиміро-суздальскомъ стилѣ. Это чудо архитектурной красоты со своимъ золотымъ куполомъ отражалось въ прозрачныхъ водахъ большого пруда. Поодаль находилось зданіе военнаго музея въ стилѣ псковско-новгородскомъ XV вѣка и зданія казармъ Сводно-гвардейскаго полка въ стилѣ XVI вѣка.

Генералъ Спиридовичъ въ своихъ воспоминаніяхъ говоритъ, что рѣдкій изъ людей такъ горячо любилъ русское искусство, какъ покойный Государь. «Много разъ онъ выражалъ сожалѣніе, что русскіе художники пренебрегали своимъ національнымъ искусствомъ и русскимъ стилемъ, который открываетъ дорогу творческимъ возможностямъ къ сокровищу дивной, неистощимой красоты».

Только незадолго до первой міровой войны, благодаря изученію археологами древняго церковнаго искусства Ближняго Востока, проникло въ Россію пониманіе красоты и значенія старыхъ иконъ. Профессора братья кн. Трубецкіе читали свои знаменитыя лекціи о древней русской иконописи. До этого стѣнописи въ церквахъ забѣливались известкой и только старообрядцы были цѣнителями древняго иконописанія.

Кромѣ старины, Государь ничего такъ не любилъ, какъ русскія народныя пѣсни и, когда онъ обѣдалъ въ полковыхъ собраніяхъ, туда приглашались исполнители русскихъ народныхъ пѣсенъ. Государь любилъ общеніе съ народомъ и при удобномъ случаѣ (напр. Полтавскія торжества) по нѣсколько часовъ бесѣдовалъ съ окружавшими его крестьянами, обнаруживая даръ простоты и сердечности, вызывавшей довѣріе и откровенность со стороны народа. Возстановленіе патріаршества въ Россіи было дѣломъ только времени и самъ Государь былъ готовъ, пожертвовавъ своей семейной жизнью, взять на себя это высокое служеніе.

Изъ вышесказаннаго, легко заключить, какъ были бы оцѣнены братья Кирѣевскіе, живи они при послѣднихъ двухъ государяхъ. Но, къ несчастью, въ ихъ времена — реакціи противъ декабризма, — всѣ факты проявленія національнаго самосознанія принимались за бунтъ противъ существующаго порядка вещей. И всякая личная иниціатива заранѣе была обречена на гибель.

Такая участь постигла при жизни Петра Васильевича его многотысячное собраніе народнаго творчества. Изъ всего количества только 55 духовныхъ стиховъ и десятка два пѣсенъ при немъ увидѣли свѣтъ. Очень многое вовсе пропало. Былины позже издалъ Безсоновъ со своими комментаріями и уже въ концѣ прошлаго вѣка случайно обрѣли въ архивномъ шкафу забытыя народныя пѣсни, тѣ, что уцѣлѣли. Онѣ вошли въ позднѣйшія изданія народныхъ пѣсенъ и то, повидимому, далеко не всѣ.

«Великій печальникъ древней Руси» — духовный сынъ Оптинскихъ старцевъ, Петръ Васильевичъ Кирѣевскій унаслѣдовалъ черты своего своеобразнаго характера отъ своихъ замѣчательныхъ родителей. Особенно много общаго у него съ отцомъ: какъ и отецъ, Петръ Васильевичъ представлялъ собою яркій моральный типъ, та же внутренняя цѣльность, та же вѣрность долгу. Поэтому, говоря о сынѣ, нельзя обойти молчаніемъ личности отца.

Василій Ивановичъ Кирѣевскій въ молодости служилъ при Павлѣ, вышелъ въ отставку съ чиномъ секундъ-майора и поселился въ родномъ Долбинѣ, гдѣ выстроилъ себѣ новый домъ — огромный на высокомъ фундаментѣ, съ мраморной облицовкой стѣнъ внутри, со множествомъ надворныхъ строеній и великолѣпными садами. Это былъ, повидимому, сильный и оригинальный человѣкъ, нравственно изъ одного куска. Его образованность надо признать рѣдкою для его времени: онъ зналъ 5 языковъ, любилъ естественныя науки, имѣлъ у себя лабораторію, занимался медициною и довольно успѣшно лѣчилъ; на смертномъ одрѣ онъ говорилъ старшему сыну о необходимости заниматься химіей, и называлъ ее «божественной наукой».

Онъ много читалъ, и знанія его, говорятъ, были очень многосторонни. Пробовалъ онъ и писать и переводилъ повѣсти и романы и даже самъ сочинялъ. Онъ былъ англоманъ — любилъ англійскую литературу и англійскую свободу. Вмѣстѣ съ тѣмъ былъ очень набоженъ, ненавидѣлъ энциклопедистовъ и скупалъ въ Москвѣ сочиненія Вольтера съ тѣмъ, чтобы жечь ихъ. Свой домъ онъ велъ строго по завѣтамъ старины; занятія химіей и англоманство нисколько не поколебали въ немъ патріархальнаго духа и не заставили съ пренебреженіемъ отвернуться отъ народнаго быта; напротивъ, онъ сохранилъ во всей силѣ ту близость усадьбы съ народомъ, тотъ открытый притокъ народнаго элемента въ господскую жизнь, который отличали помѣщичій бытъ стараго времени. Изъ 15-ти человѣкъ комнатной прислуги (мужской), 6 были грамотны и охотники до чтенія; книгъ и времени у нихъ было достаточно, слушателей много. Во время домовыхъ богослуженій, которыя бывали очень часто (молебны, всенощныя и т. д.) они замѣняли дьячковъ, читали и пѣли стройно старымъ напѣвомъ: новаго Василій Ивановичъ у себя не терпѣлъ, ни даже въ церкви. Въ лѣтнее время дворъ барскій оглашался хоровыми пѣснями, подъ которыя многочисленная дворня деревенскихъ и сѣнныхъ дѣвушекъ, кружевницъ и швей водили хороводы и разныя игры: въ коршуны, въ горѣлки, «заплетись плетень, заплетися, ты завейся труба золотая», или «а мы просо сѣяли», «Я ѣду въ Китай-городъ гуляти, привезу ли молодой женѣ покупку» и др.; а нянюшки, мамушки, сидя на крыльцѣ, любовались и внушали чинность и приличіе. Въ извѣстные праздники всѣ бабы и дворовые собирались на игрища то на лугу, то въ рощѣ крестить кукушекъ, завивать вѣнки, пускать ихъ на воду и пр. Вообще народу жилось весело, тѣлесныхъ наказаній никакихъ не было. Главныя наказанія въ Долбинѣ были земныя поклоны передъ образами До 40 и болѣе, смотря по винѣ, да стулъ (дубовая колода, къ которой приковывали виновнаго на цѣпь). Крестьяне были достаточны, многіе зажиточны. Къ утѣхамъ деревенской жизни надо еще прибавить, что сюда къ Успеньеву дню (въ церкви села Долбина, при которой было два священника, имѣлась чудотворная икона Божіей Матери) стекалось множество народа изъ окрестныхъ селъ и городовъ, и при церкви собиралась ярмарка, богатая для деревни. Купцы раскидывали множество палатокъ съ краснымъ и всякимъ товаромъ, шли длинные густые ряды съ фруктами и ягодами; не были забыты и горячія оладьи и сбитень. Но водочной продажи Василій Ивановичъ не допускалъ у себя. Даже на этотъ ярмарочный день откупщикъ не могъ сладить съ нимъ и отстоять свое право «по цареву кабаку». Никакая полиція не присутствовала, но все шло порядкомъ и благополучно. Наканунѣ праздника смоляныя бочки горѣли по дорогѣ, ведшей въ Долбино, и освѣщали путь, а въ самый день Успенья длинныя, широкія, высокія, тѣнистыя аллеи при церкви были освѣщены плошками, фонариками, и въ концѣ этого сада сжигались потѣшные огни, солнца, колеса, фонтаны, жаворонки, ракеты по одиночкѣ и снопами, наконецъ, буракъ. Все это приготовлялъ и этимъ распоряжался Зюсьбиръ (нѣмецъ изъ Любека, управлявшій сахарнымъ заводомъ Кирѣевскаго). Несмотря на всѣ эти великолѣпія, «постромки у каретъ, вожжи у кучера и поводья у форейтора были веревочныя».

Семейныя преданія изображаютъ Василія Ивановича человѣкомъ твердой воли и непреклонныхъ убѣжденій. Разсказываютъ, что вскорѣ послѣ его женитьбы въ 1805 году заѣхалъ въ Долбино. губернаторъ Яковлевъ, объѣзжавшій губернію и пожелавшій въ Долбинѣ переночевать; съ нимъ была многочисленная свита, въ томъ числѣ его возлюбленная: Василій Ивановичъ не впустилъ ее въ свой домъ, и губернаторъ принужденъ былъ уѣхать дальше искать ночлега, и потомъ онъ не рѣшился мстить Кирѣевскому.

Одно время Василій Ивановичъ былъ судьей въ своемъ уѣздѣ по выборамъ; онъ и здѣсь внушилъ къ себѣ уваженіе своей справедливостью и страхъ своей строгостью; «Нерадѣніе въ должности — вина передъ Богомъ», говорилъ онъ — и назначалъ неисправнымъ чиновникамъ земные поклоны, какъ и своимъ дворовымъ. Въ его записной книжкѣ есть двѣ записи: въ одной онъ упрекаетъ себя въ несправедливости однажды по отношенію двороваго, котораго разбранилъ, другой разъ къ крестьянину, которому запретилъ ѣхать лугомъ. Это непоколебимое сознаніе нравственнаго долга простиралось въ немъ далеко за предѣлы семейнаго и помѣщичьяго обихода: онъ чувствовалъ себя гражданиномъи при случаѣ умѣлъ поступать, какъ гражданинъ. Сохранилось его черновое прошеніе на имя Государя, гдѣ онъ предлагалъ способы борьбы съ повальными болѣзнями. Въ 1812 году, переѣхавь съ семьей для безопасности въ другую свою вотчину подъ Орломъ, онъ самовольно принялъ на себя завѣдываніе городской больницей въ Орлѣ, куда во множествѣ свозили раненыхъ французовъ. Въ госпиталѣ царили вопіющія неурядицы и злоупотребленія; не щадя силъ и денегъ, всѣхъ подчиняя своей твердой волѣ, Кирѣевскій улучшилъ содержаніе раненыхъ, увеличилъ число кроватей, самъ руководилъ леченіемъ, словомъ, работалъ неутомимо; попутно онъ обращалъ якобинцевъ на христіанскій путь, говорилъ имъ о будущей жизни, о Христѣ, молился за нихъ. Здѣсь въ госпиталѣ онъ и заразился тифомъ, который свелъ его въ могилу (въ ноябрѣ 1812 г.).

Если Иванъ Васильевичъ представлялъ собою моральный типъ, — супруга его Авдотья Петровна (рожденная Юшкова) олицетворяла собою типъ эстетическій. Она принадлежала къ родовитой семьѣ и воспитывалась у бабушки — вдовы Бѣльскаго воеводы, дамы богатой, важной, начитанной и культурной.

Внучкѣ своей она дала прекрасное образованіе: съ одной стороны, благодаря гувернанткѣ, фрацузской эмигранткѣ, она освоилась съ французской классической литературой. Съ другой стороны, живя зимой въ Москвѣ и вращаясь въ дружескомъ кружкѣ Тургеневыхъ и Соковниныхъ, она раздѣляла восторгъ передъ Дмитріевымъ и Карамзинымъ. Послѣдній на правахъ родства бывалъ въ домѣ ея бабушки. Но главное литературное вліяніе исходило отъ В. А. Жуковскаго — побочнаго сына ея дѣда. Они выросли вмѣстѣ и онъ руководилъ ею въ занятіяхъ.

16-ти лѣтъ она вышла за В. И. Кирѣевскаго, которому было болѣе 30-ти лѣтъ. Мужъ внушилъ ей глубокую религіозность, которую она сохранила всю жизнь. Но до глубокой старости она сохранила свой свѣтлый, живой нравъ. Она любила цвѣты, рисовала и вышивала ихъ, любила поэзію, живопись, обладала юморомъ и остроуміемъ, ея письма къ сыновьямъ и друзьямъ очаровательны. Кромѣ того, она занималась переводами съ иностранныхъ языковъ, которыя составили бы много томовъ, если бы были напечатаны полностью.

Петръ Васильевичъ унаслѣдовалъ черты характера отъ обоихъ своихъ родителей: отъ отца его глубокую натуру, а отъ матери влеченіе къ прекрасному, поэтическое чувство. Самъ онъ рисовалъ, вырѣзывалъ силуэты, игралъ на рояли. Въ молодости онъ любилъ шутку, но впослѣдствіи утерялъ жизнерадостность.

Петръ Васильевичъ остался 5-лѣтнимъ сиротой послѣ смерти отца. Онъ воспитывался со старшимъ братомъ Иваномъ и сестрой Маріей. Имъ было дано блестящее образованіе ихъ матерью и отчимомъ Елагинымъ. Они прекрасно изучили математику, иностранные языки и перечитали множество книгъ по словесности, исторіи и философіи изъ библіотеки, собранной ихъ отцомъ. Въ 1822 году для окончанія ихъ ученія семья перебралась въ Москву. Братья брали уроки у профессоровъ университета Мерзлякова, Снѣгирева и др. Оба брата за это время выучились англійскому языку, греческому и латыни.

По окончаніи образованія, старшій братъ поступилъ служить въ Московскій Архивъ Иностранныхъ Дѣлъ. «Архивны юноши толпою на Таню чопорно глядятъ», сказалъ Пушкинъ объ этой золотой московской молодежи. Въ ея средѣ нашлось не мало высококультурныхъ и идеалистически настроенныхъ молодыхъ людей, изъ которыхъ нѣкоторые остались на всю жизнь друзьями Кирѣевскихъ, какъ напр. Веневитиновъ и Титовъ. Образовался кружокъ молодежи, куда вошли Кошелевъ, Максимовичъ — собиратель малороссійскихъ пѣсенъ, кн. Одоевскій, гр. Комаровъ и братья Хомяковы. Съ послѣдними на религіозной почвѣ особенно сблизился Петръ Васильевичъ.

Въ 1828 г. Петръ Кирѣевскій поѣхалъ заграницу слушать лекціи знаменитыхъ нѣмецкихъ профессоровъ. Въ Мюнхенѣ онъ засталъ Тирша, Окена и др., а также знаменитаго Шеллинга, у котораго Кирѣевскій бывалъ на дому. Шеллингъ отзывался съ похвалой о молодомъ студентѣ, какъ о многообѣщающемъ юношѣ. Петръ Васильевичъ также въ это время посѣщалъ домъ поэта Тютчева, который былъ тогда посланникомъ въ Баваріи.

Между тѣмъ, оставшійся въ Москвѣ старшій братъ Иванъ Васильевичъ, человѣкъ обладавшій столь же горячимъ и глубокимъ сердцемъ, подвергся душевной ранѣ: любимая дѣвушка, ставшая позднѣе его женой, отказала ему въ своей рукѣ. Замѣчательно письмо, написанное по этому случаю Петромъ Васильевичемъ къ старшему брату, которое характеризуетъ внутренній міръ писавшаго: «Съ какой гордостью я тебя узналъ въ той высокой твердости, съ которой ты принялъ этотъ первый, тяжелый ударъ судьбы! Такъ! Мы родились не въ Германіи, у насъ есть Отечество. И, можетъ быть, отдаленіе отъ всего родного особенно развило во мнѣ глубокое религіозное чувство, — можетъ быть, и этотъ жестокій ударъ былъ даромъ неба. Оно тебѣ дало тяжелое мучительное чувство, но вмѣстѣ чувство глубокое, живое; оно тебя вынесло изъ вялаго круга вседневныхъ впечатлѣній обыкновенной жизни, которая быть можетъ еще мучительнѣе. Оно вложило въ твою грудь пылающій уголь; и тотъ внутренній голосъ, который въ минуту рѣшительную далъ тебѣ силы, сохранилъ тебя отъ отчаянія, былъ голосъ Бога:

«Возстань пророкъ! и виждь и внемли:
Исполнись волею Моей
И, обходя моря и земли
Глаголомъ жги сердца людей».

«Ты хорошо знаешь всѣ нравственныя силы Россіи: уже давно она ждетъ живительнаго слова, — и среди всеобщаго мертваго молчанія, — какія имена оскверняютъ нашу литературу!

«Тебѣ суждено горячимъ энергическимъ словомъ оживить умы русскіе, свѣжіе, полные силъ, но зачерствѣлые въ тѣснотѣ нравственной жизни. Только побывавши въ Германіи, вполнѣ понимаешь великое значеніе Русскаго народа, свѣжесть и гибкость его способностей, его одушевленность. Стоитъ поговорить съ любымъ нѣмецкимъ простолюдиномъ, стоитъ сходить раза четыре на лекціи Мюнхенскаго Университета, чтобы сказать, что недалеко то время, когда мы ихъ опередимъ въ образованіи»... Затѣмъ онъ описываетъ нѣмецкихъ студентовъ, спящихъ на лекціяхъ великихъ ученыхъ профессоровъ, или читающихъ романы. «И это тотъ университетъ, гдѣ читаютъ Окены, Герресы, Тирши! Что если бы одинъ изъ нихъ былъ въ Москвѣ! Какая жизнь кипѣла бы въ Университетѣ!»

Далѣе Петръ Васильевичъ говоритъ о себѣ: «Что тебѣ сказать о томъ, что я дѣлаю въ Мюнхенѣ? Я, хотя и занимаюсь довольно дѣятельно, но сдѣлалъ очень немного; главныя мои занятія: философія и латинскій языкъ и отчасти исторія; но медленность моего чтенія не перемѣнилась и я прочелъ очень немного: больше пользы получилъ отъ видѣннаго и слышаннаго, и вообще отъ испытаннаго.

«Самымъ значительнымъ изъ моихъ впечатлѣній въ Мюнхенѣ было свиданіе съ Шеллингомъ и Океномъ и три концерта Поганини, который уѣхалъ отсюда на прошедшей недѣлѣ. Дѣйствіе, которое производитъ Поганини невыразимо: я ничего не слыхалъ подобнаго, и хотя, когда шелъ его слушать, готовился ко всему необыкновеннѣйшему, но онъ далеко превзошелъ все, что я могъ вообразить и это воспоминаніе останется на всю жизнь. Довольно взглянуть на него, чтобы сказать, что это человѣкъ необыкновенный и, хотя черты совсѣмъ другія, — въ выраженіи глазъ его много сходдаго съ Мицкевичемъ».

Изъ письма этого виденъ характеръ 23-лѣтняго Петра Васильевича, такимъ онъ остался до гроба: религіозность, непоколебимая вѣра въ Россію, горячая любовь къ брату и убѣжденность въ его высокомъ призваніи и собственная скромность, трудолюбіе, постояннство въ работѣ, любовь къ музыкѣ.

Старшій братъ вскорѣ присоединился къ младшему. Въ сентябрѣ 1830 г. Петръ Васильевичъ съ общимъ ихъ пріятелемъ Рожалинымъ уѣхалъ въ Вѣну, гдѣ они весело провели время въ осмотрѣ произведеній искусства и толкотнѣ по городу и его окрестностямъ. Между тѣмъ, до нихъ дошла вѣсть объ эпидеміи холеры въ средней Россіи. Иванъ Васильевичъ первымъ бросилъ свои занятія въ Мюнхенѣ и поскакалъ домой, опасаясь за участь своихъ родныхъ. Возвратясь въ Мюнхенъ, Петръ Васильевичъ уже не засталъ тамъ брата и помчался вслѣдъ за нимъ. Еще из Вѣны, передъ отъѣздомъ домой пишетъ онъ матери: «Кто на морѣ не бывалъ, тотъ Богу не маливался! Это говорится не даромъ: и я въ полнотѣ узналъ это вмѣстѣ и возвышающее и грѣющее чувство молитвы только здѣсь, внѣ Россіи, вдалекѣ отъ васъ. Только здѣсь, гдѣ я раздвоенъ, гдѣ лучшая часть меня за тысячи верстъ, вполнѣ чувствуешь, осязаешь эту громовую силу, которая называется судьбою и передъ которой благоговѣешь, чувствуя полную безсмысленность мысли, чтобы она была безъ значенія, безъ разума, и остается только одинъ выборъ между вѣрою и съумасшествіемъ. Что до меня касается, то я спокоенъ, какъ только можно быть, и дѣлаю все, что могу, чтобы вытѣснить изъ сердца всякое безплодное безпокойство, оставя одну молитву».

Всѣхъ родныхъ, по пріѣздѣ, Кирѣевскій засталъ здоровыми.

Вернувшись въ Москву, Петръ Васильевичъ поступилъ на службу въ Архивъ, гдѣ ранѣе служилъ его братъ. Порученное ему дѣло (свидѣтельство иностранныхъ паспортовъ) его увлечь не могло. Но зато въ то же время онъ имѣлъ возможность знакомиться съ историческими документами прошлаго Россіи и онъ постепенно начинаетъ втягиваться въ изученіе русскихъ историческихъ памятниковъ и становится глубокимъ знатокомъ въ области исторіи древней Руси.

Начало собиранія Кирѣевскимъ былинъ, духовныхъ стиховъ и народныхъ пѣсенъ относится къ 30 годамъ, т. е. сразу послѣ возвращенія изъ заграницы. И это навсегда осталось дѣломъ его жизни.

Онъ глубоко вѣрилъ, что въ жизни древней Руси заложены тѣ начала, которыя могутъ служить залогомъ для славной будущности Россіи. Онъ искалъ эти черты прошлаго, еще не совсѣмъ исчезнувшія среди народнаго быта.

Горячо любя русскую народность во всей ея первобытности и простотѣ, онъ не гнушался ея въ нищенской одеждѣ и относился къ простому нищему брату, точно такъ же, какъ къ ученому и богатому, сильному. Съ палкой въ рукѣ и котомкой на плечахъ, странствовалъ Кирѣевскій пѣшкомъ по селамъ и деревнямъ, вдали отъ большихъ дорогъ, туда, гдѣ слѣды старины сохранились живѣе и ярче, неутомимо собирая народныя пѣсни, пословицы, сказанья, изучая народный бытъ и нравы, стараясь разглядѣть и понять обломки давно прошедшей русской жизни. Въ февралѣ 1832 г. Авдотья Петровна (мать его) пишетъ Жуковскому о своемъ сынѣ Петрѣ, что онъ издастъ «собираніе пѣсенъ, какого ни въ одной землѣ еще не существовало, около 800 однихъ легендъ, то есть стиховъ по ихнему... Когда онъ въ нынѣшнее лѣто собиралъ въ Осташковѣ нищихъ и стариковъ и платилъ имъ деньги за выслушиваніе ихъ не райскихъ пѣсенъ, то городничему показался онъ весьма подозрительнымъ, онъ послалъ раппортъ губернатору; то же сдѣлали многіе помѣщики, удивленные поступками слишкомъ скромнаго такого чудака, который, по несчастью, называется студентомъ».

Послѣ поѣздокъ 1831 и 1832 гг. для собиранія пѣсенъ, Кирѣевскій лѣтомъ 1834 г. предпринялъ еще одну, послѣднюю такую поѣздку, въ большихъ размѣрахъ: Исходнымъ пунктомъ былъ, повидимому, опять Осташковъ, уже знакомый ему по прежнимъ розыскамъ; отсюда онъ неутомимо разъѣзжалъ по ближнимъ и дальнимъ мѣстамъ, съ мая до осени. Дошелъ до него слухъ о ярмаркѣ, гдѣ-то въ Новгородской губерніи, которая д.олжна продолжаться цѣлыхъ четыре дня — «стало быть, можно надѣяться на добычу», — онъ отправляется туда, плыветъ 40 верстъ по Селигеру, потомъ ѣдетъ 25 верстъ на лошадяхъ; вернувшись изъ этого похода, оказавшагося неудачнымъ, онъ черезъ два дня плыветъ верстъ за 12 отъ Осташкова на какойто сельскій праздникъ, проводитъ тамъ три дня и вывозитъ оттуда 20 свадебныхъ пѣсенъ, и т. д. Въ концѣ іюля, оставивъ Осташковъ, онъ пустился по Старорусской дорогѣ, свернулъ въ сторону, чтобы посмотрѣть верховье Волги, заѣхалъ въ Старую Руссу, и оттуда на пароходѣ добрался до Новгорода. Здѣсь онъ не искалъ ни пѣсенъ, ни преданій: «здѣсь только однѣ могилы и камни, а все живое забито военными поселеніями, съ которыми даже тѣнь поэзіи несовмѣстна»; но онъ хотѣлъ познакомиться съ богатой каменной поэзіей Новгорода. И какъ онъ умѣлъ чувсівовать поэзію прошлаго! Онъ самъ становится поэтомъ, когда описываетъ впечатлѣніе, произведенное на него Новгородомъ. Онъ увидѣлъ его съ Волховскаго моста, въ первый разъ при заходѣ солнца; верстъ за 40 въ окрестностяхъ горѣли лѣса, и дымъ отъ пожарища доходилъ до города. «Въ этомъ дымѣ, соединившимся съ Волховскими туманами, пропали всѣ промежутки между теперешнимъ городомъ и окрестными монастырями, бывшими прежде также въ городѣ, такъ что городъ мнѣ показался во всей своей прежней огромности; а заходящее солнце, какъ исторія, свѣтило только на городскіе башни, монастыри и соборы и на бѣлыя стѣны значительныхъ зданій; все мелкое сливалось въ одну безличную массу, и въ этой массѣ, соединенной туманомъ, было также что-то огромное. На другой день все было опять въ настоящемъ видѣ, какъ будто въ одну ночь прошли 300 лѣтъ, разрушившихъ Новгородъ». Онъ и комнату себѣ нанялъ въ Новгородѣ, хотя скверную внутри, но зато на берегу Волхова, съ видомъ на Кремль и Софійскій соборъ, «самое прекрасное зданіе, какое я видѣлъ въ Россіи».

Дѣло собиранія народныхъ пѣсенъ нашло живой откликъ въ средѣ лучшихъ людей того времени: Пушкинъ прислалъ пѣсни изъ Псковской губерніи, Гоголь изъ разныхъ мѣстъ Россіи, Кольцовъ изъ Воронежа, Снѣгиревъ изъ Тверской и Костромской губерній, Шевыревъ изъ Саратовской губ., Поповъ изъ Рязанской губ., Кавелинъ изъ Тульской и Нижегородской, Вельтманъ изъ.Калужской, Даль изъ Пріуралья, Якушкинъ изъ разныхъ мѣстъ, Ознобишинъ свадебныя пѣсни изъ Псковской губ. Такимъ образомъ, собраніе Кирѣевскаго обнимало почти всѣ великорусскія губерніи и захватывало часть южныхъ, кромѣ того въ составъ его вошло значительное количество пѣсенъ бѣлорусскихъ. Кирѣевскій своимъ личнымъ трудомъ, или за плату изъ своихъ личныхъ средствъ при помощи мѣстныхъ силъ, собралъ и записалъ до 500 народныхъ пѣсенъ изъ бѣлорусскихъ областей: «отъ Чудскаго озера до Волыни и Сурожа (Крымъ), отъ Литовскаго Берестья до Вязьмы и подъ Можайскъ».

Еще въ 1833 г. пишетъ Петръ Васильевичъ поэту Языкову: «Знаешь ли ты, что готовящееся собраніе русскихъ пѣсенъ будетъ не только лучшая книга нашей литературы вообще, но что оно, если дойдетъ до свѣдѣнія иностранцевъ, въ должной степени, и будетъ ими понято, то должно ихъ ошеломить такъ, какъ они ошеломлены быть не ожидаютъ!» Далѣе онъ говоритъ, что «въ большей части западныхъ государствъ живая литература преданій почти изгладилась». Онъ перечисляетъ европейскіе сборники народныхъ пѣсенъ: Вальтеръ Скоттъ собралъ 77 №-овъ шотландскихъ пѣсенъ. Шведскихъ собрано и переведено на нѣмецкій языкъ 100 №-овъ. Датскій сборникъ не превосходитъ этого количества. Французскихъ пѣсенъ не существуетъ. Итальянскій бѣденъ въ поэтическомъ отношеніи и включаетъ 100 №-овъ; испанскихъ существуетъ два: въ одномъ 68 №-овъ, въ другомъ 80. Англія извѣстна своей бѣдностью и нѣмецкій сборникъ ничтоженъ. А «у насъ, если выбрать самоцвѣтныя каменья изъ всѣхъ нашихъ пѣсенниковъ, загроможденныхъ соромъ (а это, по моему мнѣнію, необходимо) то будетъ 2000!» Здѣсь онъ не считаетъ тѣ пѣсни, которыя ему привезетъ Пушкинъ, кромѣ доставленныхъ ему 40 номеровъ и другихъ изъ Рыльска отъ нѣкоего Якимова. Затѣмъ онъ сообщаетъ, что предисловіе къ сборнику обѣщано самимъ Пушкинымъ. Издать берется Смирдинъ на свои средства. Цыфры, указанныя выше соотвѣтствовали началу собиранія. Подъ конецъ жизни Петра Васильевича число нумеровъ увеличилось въ нѣсколько разъ.

Въ теченіе 25 лѣтъ П. В. неослабѣвающей любовью трудился надъ пѣснями. Этотъ трудъ сопровождалъ его всюду; онъ корпитъ надъ пѣснями и въ Симбирско.й деревнѣ Языкова, и на водахъ заграницею. А было отчего охладѣть! Самый способъ его работы: установленіе идеальнаго текста пѣсни съ подведеніемъ всѣхъ варіантовъ требовалъ неимовѣрной усидчивости и крайнѣ утомительнаго напряженія мысли: работа подвигалась черепашьимъ шагомъ. Добро бы еще онъ могъ, по мѣрѣ накопленія матеріала, безпрепятственно выпускать его на свѣтъ, но при тогдашнихъ цензурныхъ условіяхъ это оказалось невозможнымъ. Черезъ 12 лѣтъ послѣ перваго замысла о печатаніи, дѣло не подвинулось ни на пядь; въ 1844 году братъ Иванъ Васильевичъ писалъ ему изъ деревни въ Москву: «Если министръ будетъ въ Москвѣ, то тебѣ непременно надобно просить его о пѣсняхъ, хотя бы тебѣ къ этому времени не возвратили экземпляровъ изъ цензуры. Можетъ быть и не возвратятъ, но просить о пропускѣ это не помѣшаетъ. Главное на чемъ основываться это то, что пѣсни народныя, а что весь народъ поетъ, то не можетъ сдѣлаться тайной, и цензура въ этомъ случаѣ столь же сильна, сколько Перевозчиковъ надъ погодою. Уваровъ вѣрно это пойметъ, также и то, какую репутацію сдѣлаетъ себѣ въ Европѣ наша цензура, запретивъ народныя пѣсни, и еще старинныя. Это будетъ смѣхъ во всей Германіи... Лучше бы всего тебѣ самому повидаться съ Уваровымъ, а если не рѣшишься, то поговори съ Погодинымъ». Наконецъ, въ 1848 году, послѣ многихъ хлопотъ, удалось напечатать 55 духовныхъ стиховъ въ «Чтеніяхъ Общества исторіи и древности».

Къ этимъ «стихамъ» Кирѣевскій предпослалъ предисловіе: «Русскія пѣсни», говорилъ онъ здѣсь, «можно сравнить съ величественнымъ деревомъ, еще полнымъ силъ, и красоты, но уже срубленнымъ: безчисленныя вѣтви этого дерева еще покрыты свѣжей зеленью, его цвѣты и плоды еще благоухаютъ полнотою жизни, но уже нѣтъ новыхъ отпрысковъ, нѣтъ новыхъ завязей для новыхъ цвѣтовъ и плодовъ. А, между тѣмъ, прежніе цвѣты уже на нѣкоторыхъ вѣтвяхъ начинаютъ сохнуть. Уже много изъ прежнихъ листьевъ и цвѣтовъ начинаютъ облетать, или глохнуть подъ блѣдной зеленью паразитныхъ растеній».

Кирѣевскій объясняетъ, что въ его собраніе вошли только пѣсни старинныя, настоящія, тѣ на которыхъ сказалось вліяніе городской моды, исключены. Кромѣ того было напечатано еще въ Московскомъ Сборникѣ въ 1852 г. въ первомъ выпускѣ: четыре пѣсни и во второмъ выпускѣ двѣнадцать пѣсенъ. Т. обр., при жизни Кирѣевскаго свѣтъ увидѣли только всего 71 пѣсня изъ нѣсколькихъ тысячъ имъ собранныхъ. Какъ разъ послѣ 1848 г. очень усилилась строгость въ отношеніи печатанія памятниковъ народнаго творчества. «Великому печальнику за русскую землю», какъ называлъ Петра Васильевича Хомяковъ, не удалось завершить того дѣла, на которое онъ положилъ всѣ свои силы.

Послѣ его смерти его сотрудникъ Якушкинъ приступилъ къ разбору его бумагъ и замѣтилъ страшный недочетъ: «по крайней мѣрѣ двухъ, или трехъ стопъ бумаги, исписанной пѣснями, не оказалось. «Потомъ я узналъ, что сверхъ этой страшной потери», пишетъ Якушкинъ, «пропало еще множество бумагъ покойнаго Петра Васильевича, оставленныхъ въ Москвѣ». А потомъ Якушкинъ былъ оттертъ отъ этой работы, драгоцѣнное собраніе попало въ безконтрольное вѣдѣніе Безсонова и, если бы Кирѣевскій, пишетъ его біографъ Гершензонъ, «могъ, вставъ изъ гроба, увидѣть какъ издалъ Безсоновъ, онъ м. б. пожалѣлъ бы, что не все пропало».

Вотъ перечень содержанія этого сборника (1860-70): «Пѣсни собранныя». Первая часть. Вып. 1.
П. В. Кирѣевскимъ. Пѣсни былевыя. Время Владимірово. Вып. 1. «Илья Муромецъ» — богатырь-крестьянинъ.
Вып. 2. «Добрыня Никитичъ, богатырь бояринъ. Богатырь Алеша Поповичъ. Василій Казиміровичъ — богатырь дьякъ».
Вып. 3. Богатыри: Иванъ Гостиный сынъ, Иванъ Годиновичъ, Данило Ловчанинъ, Дунай Ивановичъ и др.
Вып. 4 (дополн.) Богатыри Илья Муромецъ, Никита Ивановичъ, Потокъ, Ставръ Годиновичъ, Соловей Будиміровичъ и др.
Вып. 5. «Новгородскія и Княжескія».
Вып. 6. «Пѣсни былевыя историческія: «Москва. Грозный царь Иванъ Васильевичъ».
Вып. 7. «Москва. Отъ Грознаго до Петра».
Вып. 8. «Русь Петровская. Государь царь Петръ Алексѣевичъ».
Вып. 9. «XVIII в. въ русскихъ историческихъ пѣсняхъ послѣ Петра I».
Вып. 10. «Нашъ вѣкъ въ русскихъ историческихъ пѣсняхъ».

Кромѣ того въ сборникѣ Безсонова: «Калики перехожіе» около одной пятой части взято изъ собранія Кирѣевскаго. И, какъ уже было сказано, въ концѣ прошлаго вѣка были обнаружены въ архивномъ шкафу Общества Любителей древности бытовыя народныя пѣсни собранныя Кирѣевскимъ, которыя вошли въ позднѣйшія изданія.

Народное творчество является не только цѣнностью для историка, изучающаго древній бытъ, или для поэта, какъ источникъ вдохновенія, но значеніе его, этого творчества, въ томъ, что въ немъ выявляется духъ народа.

Въ своихъ пѣсняхъ и былинахъ, разсыпая, подобно сверкающимъ драгоцѣннымъ камнямъ, свои эпитеты, какъ «красное солнце», «сине море», «мать сыра земля», онъ недаромъ назвалъ свою родину «Святой Русью», или «Свято-русской землей».

«И то, во что излился духъ», говоритъ проф. И. А. Ильинъ, «и человѣкъ, и картина и напѣвъ, и храмъ, и крѣпостная стѣна становится священнымъ и дорогимъ, какъ открывающійся мнѣ и намъ, нашему народу и нашей странѣ ликъ Самого Божества». И онъ продолжаетъ: «Родина есть нѣчто отъ духа и для духа. И тотъ, кто не живетъ духомъ, тотъ не будетъ имѣть Родины; и она останется для него навсегда темной загадкой и странной ненужностью. На безродность обреченъ тотъ, у котораго душа закрыта для Божественнаго, глуха и слѣпа. И если религія прежде всего призвана раскрыть души для божественнаго, то интернаціонализмъ безродныхъ душъ коренится прежде всего въ религіозномъ кризисѣ нашего времени».

Такъ точно мыслилъ и Петръ Васильевичъ Кирѣевскій, отдавшій свою жизнь служенію идеи Святой Руси.

Свои взгляды на историческое прошлое Россіи Кирѣевскій высказалъ въ печати единственный разъ въ 1845 году въ неоконченной статьѣ въ третьемъ выпускѣ «Москвитянина» подъ заглавіемъ «О древней русской исторіи», въ отвѣтъ на взволновавшую его статью Погодина — «Параллель русской исторіи съ исторіей западныхъ европейскихъ государствъ». Погодинъ развивалъ здѣсь модную тогда на Западѣ теорію (Тьерри, Гизо), которая выводила всѣ формы общественной и государственной жизни западныхъ народовъ изъ начальнаго факта: завоеванія. Исходя, какъ изъ нѣкой аксіомы, что норманскіе князья были пассивно призваны славянами, Погодинъ отсюда выводилъ, что древній славянинъ отличался покорностью и равнодушіемъ и что климатъ холодный дѣлалъ человѣка апатичнымъ и не заботящимся о дѣлахъ общественныхъ, поэтому славяне легко отреклись отъ вѣры отцовъ и приняли христіанство.

Такой хулы на предковъ Кирѣевскій не могъ снести. Онъ вѣрилъ и видѣлъ въ исторіи, что русскій человѣкъ именно и великъ между всѣми народами своей нравственной горячностью, безъ этой вѣры могъ ли онъ ждать обновленія родины?

На статью Кирѣевскаго Погодинъ возразилъ: «Вы отнимаете у нашего народа терпѣніе и смиреніе — двѣ высочайшія христіанскія добродѣтели». Но терпѣніе и смиреніе нельзя смѣшивать съ равнодушіемъ и апатіей. Погодинъ не понималъ сущности православной аскетики. «Если бы ваше изображеніе русскаго народа было вѣрно», говоритъ Кирѣевскій Погодину, «это былъ бы народъ лишенный всякой духовной силы, всякаго человѣческаго достоинства; изъ его среды никогда не могло бы выйти ничего великаго. Если бы онъ былъ таковъ въ первые два вѣка своихъ лѣтописныхъ воспоминаній, то всю послѣдующую исторію мы были бы должны признать за выдумку, потому что откуда бы взялась у него энергія и благородство? или они были привиты ему варяжскими князьями?» Далѣе Кирѣевскій приводитъ героическіе моменты изъ русской исторіи: отчаянное сопротивленіе татарскому нашествію, смутное время, 1812 годъ и борьбу за Православіе на Западѣ. Онъ говоритъ, что національный характеръ не мѣняется. Этого не понимали Шлецеръ и другіе нѣмецкіе изслѣдователи, которые изучали исторію по скуднымъ лѣтописнымъ свѣдѣніямъ безъ связи съ предыдущимъ и послѣдующимъ. Широко пользуясь аналогіями съ древнѣйшей исторіей чеховъ, поляковъ, сербовъ и хорватовъ и пр., Кирѣевскій рисуетъ яркую картину первобытнаго устройства Руси и показываетъ, что и до Рюрика были князья, существовало единство племени.

Среди нашихъ ученыхъ большинство составляютъ норманисты, признающіе первыхъ князей варягами. Этотъ взглядъ не раздѣлялъ великій Ломоносовъ, который былъ всевѣдущъ и геніаленъ не только въ области наукъ естественныхъ. По словамъ одного писателя: «Русская исторія, родившаяся на односторонней почвѣ византійскихъ хроникъ и воспитанная на еще болѣе тенденціозныхъ взглядахъ нѣмецкой исторической науки, должна черпать свѣдѣнія о древнѣйшихъ эпохахъ русской народной жизни въ богатомъ запасѣ восточныхъ историковъ и писателей, которые имѣли съ древними скифами и руссами гораздо больше общенія, нежели наши западные и многопозднѣйшіе сосѣди». По арабскимъ хроникамъ россы являлись смѣлымъ, воинственнымъ и предпріимчивымъ народомъ. ; Что же касается до «призванія князей», проф. Ключевскій, разсматривая эту легенду, говоритъ, что это не болѣе какъ «схематическая притча о происхожденіи государства, приспособленная къ пониманію дѣтей школьнаго возраста»... «Фактъ состоялъ изъ двухъ моментовъ», продолжаетъ онъ, «изъ наемнаго договора съ иноземцами о внѣшней оборонѣ и изъ насильственнаго захвата власти надъ туземцами». Этотъ «захватъ власти», если онъ и былъ, однако не оставилъ никакого отпечатка на культурѣ нашихъ предковъ. Проф. Рязановскій говорилъ недавно на одной изъ своихъ лекцій студентамъ Берклейскаго Университета, что изъ десяти тысячъ славянскихъ словъ, какія были въ оборотѣ въ Кіевской Руси, нашлось всего лишь шесть словъ скандинавскаго происхожденія. Это вполнѣ доказываетъ полное отсутствіе скандинавскаго воздѣйствія и вліянія на жизнь населенія Кіевской Руси.

И въ отношеніи принятія христіанства дѣло обстояло иначе, чѣмъ утверждалъ Погодинъ: если на югѣ оно было принято легко, благодаря продолжительнымъ сношеніямъ съ христіанскими странами, то, наоборотъ, въ Новгородской области Добрыня и Путята «крестили огнемъ и мечемъ», и язычество изживалось медленно. Такимъ образомъ, хотя изученіе русской исторіи въ тѣ времена и находилось, можно сказать, въ зачаточной стадіи, но Петръ Кирѣевскій своимъ свѣтлымъ умомъ и чистой душой прозрѣвалъ дальше своихъ современниковъ и пытался упорнымъ трудомъ научно обосновать свою вѣру.

Проф. П. Н. Милюковъ (человѣкъ діаметрально противоположныхъ взглядовъ съ Кирѣевскимъ) такъ говоритъ о достоинствѣ статьи П. В. Кирѣевскаго: «Въ литературѣ онъ, кромѣ нѣсколькихъ статей, выступилъ только съ одной значительной статьей въ «Москвитянинѣ» въ 1845 г., въ которой обнаружилъ хорошее знакомство съ древней исторіей и на основаніи этого знакомства положилъ первое основаніе теоріи патріархальнаго быта. Къ родовой теоріи западниковъ эта теорія стояла ближе, чѣмъ общинная теорія славянофиловъ.»

Братья Кирѣевскіе не примыкали всецѣло ни къ одному изъ существовавшихъ тогда идеологическихъ теченій. Объ этомъ свидѣтельствуетъ Герценъ: «Совершенной близости у него (И. В. Каго) не было ни съ его друзьями, ни съ нами... Возлѣ него стоялъ его братъ и другъ Петръ. Грустно, какъ будто слеза еще не обсохла, будто вчера постигло несчастье, появлялись оба брата на бесѣды и сходки».

Печаль эта понятна: ни тогда, ни послѣ Кирѣевскіе не были должнымъ образомъ поняты и оцѣнены. Они ждутъ до сихъ поръ своего безпристрастнаго изслѣдователя.

Оба брата горячо желали отмѣны крѣпостного права и необходимыхъ реформъ. Но сколь они чуждались лаическаго европейскаго либерализма, точно также осуждали они и возвращеніе ко всякимъ отжившимъ формамъ, называя такую искусственность «китайствомъ». Они жаждали духовнаго обновленія національной жизни. «Что такое національная жизнь?» спрашиваетъ Петръ Кирѣевскій, — «она, какъ и все живое, неуловима ни въ какія формулы. Преданіе нужно»... Преданіе же, какъ понималъ онъ, есть закрѣпленіе русской культуры и преображеніе ея духомъ Православія.

Сдѣлавъ попытку изложить въ краткихъ чертахъ идеологію Петра Кирѣевскаго, перейдемъ теперь къ его характеристикѣ, какъ человѣка и закончимъ его біографію.

Еще въ періодъ ихъ общей юности, Иванъ Кирѣевскій писалъ въ Москву роднымъ (1830) по пріѣздѣ своемъ въ Мюнхенъ о младшемъ братѣ, который, по его словамъ, «остался тотъ же глубокій, горячій, несокрушимо-одинокій, какимъ былъ и будетъ во всю жизнь». Эти слова показываютъ проникновенное пониманіе старшимъ братомъ внутренняго міра Петра Васильевича. Не менѣе вѣрны и другія слова его же, написанныя немного ранѣе изъ Берлина: «Сегодня рожденіе Петра: Какъ-то проведете вы этотъ день? Какъ грустно должно быть ему! Этотъ день долженъ быть для всѣхъ насъ святымъ: онъ далъ нашей семьѣ лучшее сокровище. Понимать его возвышаетъ душу»...

Дѣйствительно, Иванъ Васильевичъ много обязанъ младшему брату своимъ духовнымъ обновленіемъ. Одинъ изъ біографовъ братьевъ Кирѣевскихъ (В. Лясковскій) говоритъ такъ о совершившемся переворотѣ въ душѣ Ивана Васильевича: Этотъ «переворотъ слѣдуетъ назвать не обращеніемъ невѣрующаго, а скорѣе удовлетвореніемъ ищущаго. Рядомъ съ измѣненіемъ настроенія религіознаго, совершилось въ немъ и измѣненіе взглядовъ историческихъ. Надобно думать, что здѣсь вмѣстѣ съ Хомяковымъ и вѣроятно еще сильнѣе, чѣмъ онъ, дѣйствовалъ на Ивана Васильевича Кирѣевскаго его братъ Петръ Васильевичъ, съ которымъ они постоянно и горячо спорили. Такимъ образомъ, если старецъ Филаретъ оживилъ въ немъ вѣру, то Петру Васильевичу принадлежитъ честь научнаго переубѣжденія брата, которому онъ самъ отдавалъ преемущество передъ собою въ силѣ ума и дарованій»... Окончательный же духовный обликъ Ивана Васильевича сформировался подъ вліяніемъ Оптинскаго старца отца Макарія. Онъ созрѣлъ духовно и его богатѣйшая западно-философская эрудиція получила новое просвѣтленное освѣщеніе подъ дѣйствіемъ Боговдохновенныхъ святыхъ отцовъ. Какъ извѣстно, въ періодъ ихъ возмужалости — оба брата достигли полнаго единомыслія во всемъ. Петръ Васильевичъ ежегодно гостилъ у брата въ Долбинѣ, находившагося всего лишь въ 40 верстахъ отъ Оптиной Пустыни. Семья Кирѣевскихъ была въ непрерывномъ общеніи съ Оптиной и въ полномъ Духовномъ послушаніи старцу.

Кромѣ поѣздокъ въ Долбино, Петръ Васильевичъ навѣщалъ свою мать въ ея имѣніи «Петрищево» и бывалъ въ Москвѣ, гдѣ у него былъ свой небольшой домъ. Зимою въ Москвѣ встрѣчалась вся семья. «Домъ Авдотьи Петровны Елагиной, у Красныхъ воротъ,» пишетъ В. Лясковскій, «въ продолженіе нѣсколькихъ десятковъ лѣтъ былъ однимъ изъ умственныхъ центровъ Москвы и, быть можетъ, самымъ значительнымъ по числу и разнообразію посѣтителей, по совокупности умовъ и талантовъ. Если бъ начать выписывать всѣ имена, промелькнувшія за 30 лѣтъ въ Елагинской гостиной, то пришлось бы назвать все, что было въ Москвѣ даровитаго и просвѣщеннаго — весь цвѣтъ поэзіи и науки. Въ этомъ — незабвенная заслуга Авдотьи Петровны, умѣвшей собрать этотъ блестящій кругъ.

Время движется своимъ неудержимымъ ходомъ: умираютъ люди, блѣднѣютъ воспоминанія. Немногія страницы, написанныя живымъ перомъ очевидца, сохраняютъ намъ очерки и краски минувшаго. Разсказы о Елагинскихъ вечерахъ разбросаны въ запискахъ современниковъ; а одинъ изъ нихъ сохранилъ намъ и обликъ ея гостей: въ числѣ ихъ бывалъ талантливый портретистъ Эмануилъ Алекс. Дмитріевъ-Мамоновъ. Въ его рисункахъ, составляющихъ, такъ называемый Елагинскій альбомъ, оживаетъ передъ нами этотъ достопамятный вѣкъ, эти достопамятные люди. Вотъ одинъ изъ рисунковъ: Въ просторной комнатѣ у круглаго стола передъ диваномъ сидитъ Хомяковъ, еще молодой и бритый и, наклонившись что-то читаетъ вслухъ. Влѣво отъ него, спокойный и сосредоточенный Ив. Вас. Кирѣевскій слушаетъ, положивъ руку на столъ. Еще дальше виденъ затылокъ Панова и характерный профиль Валуева. У самаго края слѣва, отдѣленный перегородкой дивана, — полный Д. Н. Свербеевъ, въ жабо и въ очкахъ, засунувъ руки въ карманы, тоже внимательно слушаетъ — сочувствуя, но, очевидно, не вполнѣ соглашаясь. Вправо отъ Хомякова старикъ Елагинъ, съ трубкою въ большомъ креслѣ; Шевыревъ въ бесѣдѣ съ молодымъ Елагинымъ; а А. Н. Поповъ съ видомъ нѣкоторой нерѣшительности и рядомъ съ нимъ, у праваго края, Петръ Вас. Кирѣевскій — спокойно набивающій трубку, и около него огромный бульдогъ «Болвашка». Картина эта, какъ большинство Мамоновскихъ рисунковъ, немного каррикатурна, но чрезвычайно выразительна и живописна.»

Однако, если Петръ Васильевичъ ѣздилъ къ брату, или къ матери, или бывалъ въ Москвѣ, то бывалъ онъ всюду не на долго. Его постояннымъ мѣстопребываніемъ была его деревня «Кирѣевская Слободка» возлѣ г. Орла, гдѣ умеръ въ 1882 г. его отецъ. Это имѣніе досталось ему послѣ семейнаго раздѣла въ концѣ 1837 года. Производство этого раздѣла выпало на долю Петра Васильевича и стоило ему много силъ и заботъ. «Каковъ Петрикъ», пишетъ его сестра Марія Васильевна, «совсѣмъ дѣловой человѣкъ сдѣлался». Дѣйствительно, онъ, хотя и былъ съ одной стороны человѣкомъ «не отъ міра сего», но съ другой стороны свойственная ему исполнительность заставляла его дѣйствовать толково и аккуратно.

Такимъ онъ былъ и въ отношеніи собственныхъ дѣлъ. «Петръ Васильевичъ», пишетъ В. Лясковскій, «всей душей полюбилъ свою «Слободку». Съ первыхъ же лѣтъ своей одинокой деревенской жизни принялся онъ за разведеніе сада и лѣса. И теперь еще приносятъ плодъ его яблони и мелькаютъ въ березовыхъ перелѣскахъ съ любовью посаженныя имъ купы елокъ; вблизи дома еще качаетъ длинными вѣтвями одинъ изъ вырощенныхъ имъ грецкихъ орѣховъ... и цвѣтутъ его любимыя персидскія сирени...» (написано въ концѣ столѣтія). Но не одному саду посвящалъ свои заботы внимательный хозяинъ. Сохранилась небольшая его записка, на которой отмѣченъ счетъ всѣхъ растущихъ въ имѣніи деревьевъ, дубовъ и березъ — болѣе 20 тысячъ — съ подробнымъ указаніемъ въ какомъ логу сколько чего растетъ. А о хозяйственной порядливости Петра Васильевича говорятъ приходо-расходныя книги, которыя онъ велъ до копейки и до пуда хлѣба въ теченіе 20-ти лѣтъ.

Но въ тѣ времена вся сила и весь смыслъ хозяйства заключались не въ счетоводствѣ и не въ полеводствѣ, а въ живой связи съ крестьяниномъ, въ умѣніи разумно пользоваться его трудомъ, и въ искреннемъ желаніи въ свою очередь отдавать свой трудъ на пользу ему. Немногіе понимали эту задачу во всей ея широтѣ: въ числѣ этихъ немногихъ былъ Петръ Васильевичъ. Близкій къ народу съ дѣтства, онъ зналъ его, любилъ и привыкъ входить въ мелкія нужды крестьянъ. А въ голодный 1840 г. онъ роздалъ не только своимъ, но и чужимъ все содержимое своихъ амбаровъ.

Здѣсь — въ «Слободкѣ», Кирѣевскій ушелъ съ головой въ книжныя занятія. Это былъ трудъ, напоминающій трудъ одинокаго рудокопа, который по одному ему извѣстнымъ признакамъ отыскиваетъ золотоносную жилу. Точно груды земли, выброшенныя изъ глубины на поверхность лопатой, накоплялись цѣлыя корзины выписокъ и замѣтокъ — результатъ пристальнаго изученія и сличенія лѣтописей, актовъ, изслѣдованій. Накоплялись огромныя знанія, глазъ изощрялся видѣть въ подземной тьмѣ прошлаго, и, что главное, все явственнѣе обозначались предъ взоромъ основныя линіи этого прошлаго — строй національнаго русскаго духа, чего именно и искалъ Кирѣевскій. Онъ интуитивно зналъ этотъ строй въ его цѣлостной полнотѣ и любилъ его во всѣхъ его проявленіяхъ, но ему нужно было еще узнать его иначе — то есть сознательно, или научно, и показать его другимъ и заставить ихъ полюбить его, какъ онъ любилъ. Оттого онъ изучалъ лѣтописи и оттого собиралъ пѣсни, чтобы сохранить ихъ, чтобы познакомить съ ними русское общество,— именно съ этой двоякой цѣлью.

Не подлежитъ сомнѣнію, что въ результатѣ этихъ многолѣтнихъ розысковъ и размышленій, онъ выработалъ себѣ опредѣленный взглядъ на прошлое русскаго народа, то есть посвоему ретроспективно вывелъ это прошлое изъ основныхъ свойствъ русскаго національнаго духа. Но возстановить его мысль невозможно, потому что онъ откладывалъ изложеніе своихъ мыслей «въ связномъ видѣ. «Частью отъ свойства моихъ занятій», какъ объясняетъ онъ Кошелеву, «т. е. раскапыванія старины, причемъ нельзя ни шагу двинуться безъ тысячи справокъ и повѣрокъ и безъ ежеминутной борьбы съ цѣлой фалангой предшественниковъ, изувѣчившихъ и загрязнившихъ ее донельзя». Смерть его унесла рано — въ расцвѣтѣ умственныхъ и духовныхъ силъ и не было ему суждено довести до конца кропотливьгхъ трудовъ своей жизни... Петръ Васильевичъ говорилъ и писалъ на семи языкахъ. Въ его библіотекѣ (если считать славянскія нарѣчія) заключалось 16 языковъ. Ни на чемъ такъ не отпечатлѣлся характеръ Петра Васильевича, какъ на его библіотекѣ, которую онъ старательно собиралъ въ теченіе многихъ лѣтъ. Это огромное собраніе книгъ, болѣе всего историческихъ, тщательно подобранныхъ, заботливо переплетенныхъ, съ надписью почти на каждой бисернымъ почеркомъ: «П. Кирѣевскій», со множествомъ вложенныхъ въ нихъ листочковъ, исписанныхъ замѣчаніями (нигдѣ не надписанныхъ на поляхъ) — все это свидѣтельствуетъ о щепетильной точности, о любви къ порядку и изяществу, о неимовѣрной усидчивости и трудолюбіи ... «Своенародности подвижникъ просвѣщенный», какъ его назвалъ Языковъ, былъ дѣйствительнымъ подвижникомъ и не только въ своей работѣ. Тому, кто не читалъ его писемъ, невозможно дать представленіе объ удивительной простотѣ и скромности этого человѣка, о его врожденной, такъ сказать, самоотреченности. Ему самому ничего не нужно, — что случайно есть, то и хорошо. Мысль о личномъ счастьи, вѣроятно, никогда не приходила ему въ голову: онъ жилъ для другихъ и для дѣла своей совѣсти.

А онъ обладалъ богатыми задатками для радости и счастья, не только потому, что былъ умственно одаренъ, но потому, что сердце у него было горячее и нѣжное. Если онъ кого любилъ, то любилъ безраздѣльно. Такъ любилъ онъ прежде всего брата Ивана, мать, ея дѣтей отъ Елагина, слишкомъ любилъ, съ постоянной тревогой за нихъ. Онъ никогда не былъ женатъ, и не потому, что такъ случилось, а потому, что онъ такъ рѣшилъ. Онъ какъ-то писалъ брату: «Ты знаешь, что другихъ дѣтей, кромѣ твоихъ, я не хочу, и у меня не будетъ». Надо полагать, онъ боялся взять на себя крестъ новой любви, къ женѣ и дѣтямъ, потому что всякая любовь обходилась ему слишкомъ дорого... Такъ любилъ онъ и друзей. Еще въ молодые годы, сразу послѣ семейнаго раздѣла (1837) онъ увезъ изъ Симбирской деревни больного Языкова въ Москву, а оттуда заграницу и тамъ многіе мѣсяцы выхаживалъ его. Послѣ отъѣзда Кирѣевскаго, Языковъ писалъ о немъ: «Итакъ, годъ жизни пожертвовалъ онъ мнѣ, промѣнялъ сладостные труды ученаго на возню съ больнымъ, на хлопоты и заботы самыя прозаическія. За терпѣніе, которымъ онъ побѣждалъ скуку лазаретнаго странствованія и пребыванія со мной, за смиреніе, съ которымъ онъ переносилъ всѣ мои невзгоды и причуды; за тихость и мягкость нрава, за доброту сердца и возвышенность духа, которыми я умилялся въ минуты своихъ страданій и болѣзненной досадливости, за все чѣмъ онъ меня бодрилъ, укрѣплялъ и утѣшалъ, за все да вознаградитъ его Богъ Своею благостью».

И точно также ухаживалъ онъ за Титовымъ, захворавшимъ въ пути, и довозитъ его до Касселя, уклоняясь отъ своей дороги; няньчится съ Погодинымъ, когда была больна жена этого послѣдняго.

Но доброта Петра Васильевича простиралась и на совершенно чужихъ людей. 15 лѣтъ прожилъ въ Слободкѣ нѣкій землемѣръ, который попросился всего лишь перезимовать одну зиму. «А я», жалуется Кирѣевскій, «не нашелъ въ головѣ благовидной причины ему отказать; и именно теперь, когда я желалъ не видѣть ни одного человѣческаго лица!» Мало того, бѣдныя родственницы этого землемѣра заняли помѣщеніе въ Московскомъ его домѣ.

Впечатлѣніе, которое производилъ Петръ Васильевичъ на людей его знавшихъ, кто бы они ни были, — друзья, или политическіе противники, совершенно единодушны, всѣ находились подъ обаяніемъ его личности. И точно, не только Хомяковъ называлъ его «чудной и чистой душой», но и Герценъ преклонялся передъ его благородствомъ. Въ 1840 г. Герценъ писалъ о немъ: «странный, но замѣчательно умный и благородный человѣкъ». И еще въ 1855 г., когда они давно разошлись, и принадлежали къ враждебнымъ лагерямъ, Грановскій еще за нимъ, да за И. С. Аксаковымъ, признавалъ «живую душу и безкорыстное желаніе добра». Другой «врагъ» И. С. Тургеневъ, въ тѣ же поздніе годы, дружилъ съ Кирѣевскимъ: «На дняхъ я былъ въ Орлѣ», пишетъ онъ, «и оттуда ѣздилъ къ Петру Васильевичу Кирѣевскому и провелъ у него 3 часа. Это человѣкъ хрустальной чистоты и прозрачности — его нельзя не полюбить». Но еще больше выигрывалъ онъ, что рѣдко бываетъ при близкомъ знакомствѣ; тѣмъ людямъ, которые имѣли съ нимъ въ теченіе долгаго времени ежедневное общеніе, онъ внушалъ чувство близкое къ благоговѣнію, какъ это видно по воспоминаніямъ А. Марковича и П. И. Якушкина. Въ газетномъ некрологѣ К. Д. Кавелинъ писалъ о немъ: «Безупречная, высокая нравственная чистота, незлобивость сердца, безпримѣрное и неизмѣнное его прямодушіе и простота дѣлали этого замѣчательнаго человѣка образцомъ, достойнымъ всякаго подражанія, но которому подражать было очень трудно».

Съ внѣшней стороны Петръ Васильевичъ былъ простой степной помѣщикъ — съ усами, въ венгеркѣ, съ трубкой въ зубахъ и съ неотступно слѣдовавшимъ за нимъ всюду водолазомъ «Киперомъ», котораго крестьяне называли «Ктиторомъ». Онъ любилъ охоту и къ нему часто пріѣзжали московскіе друзья поохотиться. Надобно было поговорить съ нимъ, чтобы угадать ту громаду знаній, которая скрывалась за этой обыденной внѣшностью.

Онъ началъ серьезно хворать уже съ конца 40 г.г., а съ 1853 г. у него часто повторялись мучительные припадки какой-то болѣзни, которую врачи опредѣляли то какъ ревматизмъ, то какъ болѣзнь печени. Онъ переносилъ эти припадки одинъ въ своей Слободкѣ, иногда по долгу дожидаясь врача, безъ всякой мнительности, только досадуя каждый разъ на болѣзнь, какъ на помѣху, и огорчаясь, что она дѣлаетъ его «кислымъ», или «прѣснымъ». Роднымъ онъ въ это время писалъ трогательныя письма, въ которыхъ завѣрялъ, что говоритъ всю правду о своей болѣзни и умолялъ не безпокоиться. Его письма къ роднымъ вообще удивительно хороши, столько въ нихъ любви, нѣжности, доброты. Въ одномъ изъ нихъ къ матери есть такія строки (обращенныя къ Ек. Ив. Елагиной, женѣ его единоутробнаго брата Василія): «А это какъ же могло быть, чтобы я сердился, голубушка Катя? хотя уже давно ты ко мнѣ не писала, но я изъ этого не заключалъ, чтобы ты обо мнѣ забыла, а только ждалъ, что авось-либо дескать захочется и ей написать». Таковъ тонъ его писемъ.

11 іюня 1856 г. внезапно умеръ въ Петербургѣ И. В. Кирѣевскій. Этой потери Петръ не могъ перенести.

4 ноября въ «Петербургскихъ Вѣдомостяхъ» появился некрологъ, написанный Кавелинымъ: «25 октября въ

5 ч. утра скончался въ своей орловской деревнѣ П. В. Кирѣевскій, переживъ своего брата И. В. Каго лишь нѣсколькими мѣсяцами. Короткое письмо, изъ котораго заимствовано это печальное извѣстіе содержитъ немногія объ этомъ подробности: Петръ Васильевичъ умеръ съ горя отъ кончины брата, котораго нѣжно любилъ. Въ теченіе двухъ мѣсяцевъ и 4-хъ дней онъ страдалъ разлитіемъ желчи, страшно мучился отъ этой болѣзни и находился въ мрачномъ состояніи духа; но до конца всегдашняя, чрезвычайная кротость ему не измѣняла. Онъ умеръ въ совершенной памяти, съ полнымъ присутствіемъ ума; за минуту передъ смертью перекрестился и самъ сложилъ на груди руки, въ томъ положеніи, какъ складываютъ ихъ обыкновенно покойникамъ». Его послѣднія слова были: «Мнѣ очень хорошо». При немъ была мать, братья Елагины и др. Похоронили его въ Оптиной Пустыни, рядомъ съ братомъ.

 

Hosted by uCoz