Глава X.

Старецъ Амвросій.

1812-1891.

Старецъ іеросхимонахъ Амвросій родился 23-го ноября 1812 года, въ с. Большой Липовицѣ Тамбовской губ. и того же уѣзда, отъ пономаря Михаила Ѳеодоровичаи жены его Марѳы Николаевны Гренковыхъ. Новорожденнаго назвали во св. крещеніи Александромъ въ честь Благовѣрнаго В. К. Александра Невскаго, память котораго пришлась въ самый день рожденія младенца. Имя это носилъ и благословенный царь Александръ Павловичъ и, ввиду того, что въ это самое время происходило отступленіе изъ Россіи Наполеоновской арміи, причинившей столько разрушеній и горя, есть основаніе думать, что въ этотъ день многострадальная Русь особо праздновала день Святого, тезоименнаго Царю Благословенному. Среди крестьянъ с. Липовицы наблюдалось большое праздничное движеніе. Передъ рожденіемъ младенца, къ дѣду его, священнику этого села, съѣхалось много гостей. Родительница была переведена въ баню. 23 ноября въ домѣ о. Ѳеодора была большая суматоха, — и въ домѣ былъ народъ и передъ домомъ толпился народъ. Старецъ шутливо приговаривалъ: «Какъ на людяхъ я родился, такъ все на людяхъ и живу».

У причетника Михаила Ѳедоровича всѣхъ дѣтей было восемь человѣкъ, четыре сына и четыре дочери; Александръ Михайловичъ былъ шестымъ изъ нихъ.

Въ дѣтствѣ Александръ былъ очень бойкій, веселый и смышленьій мальчикъ. Онъ преданъ былъ дѣтскимъ забавамъ, такъ сказать, всѣмъ своимъ существомъ; и потому въ домѣ ему не сидѣлось. Поручала ему иногда мать покачать колыбель одного изъ младшихъ дѣтей своихъ. Мальчикъ обыкновеннр садился за скучную для него работу, но лишь до тѣхъ поръ, пока мать, занятая домашними дѣлами, не упускала его изъ виду. Тогда осторожно пробирался онъ къ окну, также осторожно открывалъ его, и мгновенно исчезалъ изъ комнаты, чтобы порѣзвиться со своими сверстниками. Разсказывалъ еще самъ Старецъ и еще о нѣкоторыхъ своихъ дѣтскихъ проказахъ: какъ однажды онъ было полѣзъ подъ крышу за голубями, но упалъ и ободралъ себѣ спину; между тѣмъ никому изъ домашнихъ не посмѣлъ сказать объ этомъ, боясь еще наказанія за шалость. А въ другой разъ, несмотря на замѣчаніе матери, не переставалъ стегать у себя на дворѣ одну смирную лошадку, которая, выйдя изъ терпѣнія, поранила его копытомъ въ голову. Понятно, что за подобное поведеніе Александра не любили въ семьѣ. Къ нему не имѣли особеннаго расположенія ни дѣдъ, ни бабка, ни даже родная мать, которая болѣе всего любила старшаго своего сына Николая и младшаго Петра.

Смышленый Саша очень хорошо понималъ свое неловкое положеніе среди нелюбившей его родной семьи, хотя можетъ быть и не зналъ тому причины, а м. б. отчасти и зналъ, да не могъ и не умѣлъ вести себя такъ, чтобъ заслужить любовь старшихъ членовъ семьи. Тѣмъ не менѣе по временамъ ему досадно было, что его младшій братишка пользуется, сравнительно съ нимъ, особенною всесемейною любовью. «Однажды», такъ впослѣдствіи передавалъ самъ Старецъ, «очень раздосадованный этимъ, я рѣшился отомстить брату. Зная, что дѣдъ мой не любитъ шуму, и что, если мы дѣти бывало разшумимся, то онъ насъ всѣхъ безъ разбора, и праваго и виноватаго, отдеретъ за чубъ, я, чтобы подвести своего братишку подъ тяжелую руку дѣда, раздразнилъ его. Тотъ закричалъ, и выведенный изъ терпѣнія дѣдъ, отодралъ и меня и его. А послѣднеето мнѣ и нужно было. Впрочемъ мнѣ, и помимо дѣда, досталось за это порядкомъ и отъ матери и отъ бабки». Разсказывая про свои дѣтскія продѣлки, смиренный старецъ укорялъ себя передъ слушателями: «Покаюсь передъ вами, — дѣлалъ я то-то и то-то».

На самомъ дѣлѣ, онъ былъ просто живой ребенокъ, какъ ртуть, и не былъ въ состояніи ходить по стрункѣ, какъ требовалось въ строго-патріархальной семьѣ.

По обычаю того времени учился онъ читать по славянскому букварю, часослову и псалтири. Каждый нраздникъ онъ вмѣстѣ съ отцомъ пѣлъ и читалъ на клиросѣ. Онъ никогда не видѣлъ и не слышалъ ничего худого, т. к. воспитывался въ строго церковной и религіозной средѣ.

При наступленіи поры ученія, юноша былъ опредѣленъ сначала въ духовное училище, а потомъ въ семинарію. Изъ строгой семейной обстановки, онъ попалъ, по тому времени, въ еще болѣе строгую — школьную. Способности его были исключительныя. Говорилъ его товарищъ по семинаріи: «тутъ, бывало, на послѣднія деньги купишь свѣчку, твердишьтвердишь заданные уроки; онъ же (Гренковъ) и мало занимается, а придетъ въ классъ, станетъ наставнику отвѣчать, — точно какъ по писанному, лучше всѣхъ». Въ іюлѣ 1836 года Александръ Гренковъ прекрасно окончилъ курсъ наукъ при добромъ поведеніи.

Сначала Александръ Михайловичъ служилъ домашнимъ учителемъ, а потомъ поступилъ наставникомъ въ Липецкое духовное училище.

Вскорѣ онъ тяжко заболѣлъ. Надежды на поправленіе почти не было и онъ далъ обѣтъ въ случаѣ выздоровленія пойти въ монастырь.

Хотя онъ и выздоровѣлъ, но внутренняя борьба продолжалась еще долго. Александръ Михайловичъ былъ по природѣ жизнерадостнымъ, веселымъ, душею общества. Вотъ, какъ самъ Старецъ разсказываетъ объ этомъ періодѣ своей жизни: «Послѣ выздоровленія я цѣлыхъ 4 года все жался, не рѣшался сразу покончить съ міромъ, а продолжалъ попрежнему посѣщать знакомыхъ и не оставлять своей словоохотливости ... Придешь домой — на душѣ непокойно; и подумаешь: ну, теперь уже все кончено навсегда, — совсѣмъ перестану болтать. Смотришь, опять позвали въ гости и опять наболтаешь. И такъ я мучился цѣлыхъ 4 года». Для облегченія душевнаго онъ сталъ по ночамъ уединяться и молиться, но это вызывало насмѣшки товарищей, надъ нимъ издѣвались.

Лѣтомъ 1839 года по дорогѣ на богомолье въ Троице-Сергіеву Лавру, Александръ Михайловичъ вмѣстѣ съ другомъ своимъ П. С. Покровскимъ заѣхали въ Троеруково къ извѣстному затворнику о. Иларіону. Святой подвижникъ принялъ молодыхъ людей отечески и далъ Александру Михайловичу вполнѣ опредѣленное указаніе: «Иди въ Оптину, ты тамъ нуженъ». Впослѣдствіи самъ старецъ Амвросій полагалъ, что о. Иларіонъ указалъ на Оптину, вслѣдствіи процвѣтавщаго тамъ старчества. Какъ извѣстно, у преп. Серафима, скончавшагося шесть лѣтъ до этого, не было учениковъ среди саровскихъ монаховъ и потому въ Саровѣ не существовало преемственнаго старчества.

Покровскому о. Иларіонъ далъ разрѣшеніе еще пожить въ міру. Онъ поступилъ въ Оптину позднѣе.

Вернувшись въ Липецкъ, Александръ Михайловичъ, по своимъ словамъ, продолжалъ еще «жаться» и не сразу могъ рѣшиться порвать съ міромъ. Случилось это, однако, послѣ одного вечера въ гостяхъ, когда онъ былъ особенно въ ударѣ, смѣшилъ всѣхъ присутствующихъ до упада. Всѣ были веселы и довольны и въ прекрасномъ настроеніи разошлись по домамъ. Что же касается до Александра Михайловича, если и раньше въ такихъ случаяхъ онъ чувствовалъ раскаяніе, то теперь его воображенію живо представился его обѣтъ, данный Богу, вспомнилось ему горѣніе духа въ Троицкой Лаврѣ, и прежнія долгія молитвы, воздыханія и слезы, опредѣленіе Божіе, переданное черезъ о. Иларіона и на ряду съ этимъ почувствовалъ свою несостоятельносгь и шаткость своихъ намѣреній.

На утро рѣшимость на этотъ разъ твердо созрѣла. Александръ Михайловичъ рѣшилъ бѣжать въ Оптину тайно отъ всѣхъ, не испросивъ даже разрѣшенія епархіальнаго начальства.

Будучи уже въ Оптиной, онъ доложилъ о своемъ намѣреніи Тамбовскому архіерею. Онъ опасался, что уговоры родныхъ и знакомыхъ поколебаютъ его рѣшимость, и потому ушелъ тайно.

Мы видимъ изъ этого разсказа, какими чертами характера обладалъ по натурѣ о. Амвросій: его неимовѣрную живость, смѣтливость, выдающіяся способности все схватывать на лету, общительность, остроуміе. Это была сильная, творческая, богатая натура.

Впослѣдствіи всѣ эти качества, составлявшія его сущность, не исчезли въ немъ, но по мѣрѣ его духовнаго возрастанія, преображались, одухотворялись (сублимировались), проникались Божіей благодатью, давая ему возможность, подобно Апостолу, стать «всѣмъ вся», чтобы пріобрѣсти многихъ.

Прибывъ въ Оптину, Александръ Михайловичъ засталъ при жизни самый цвѣтъ ея монашества: такихъ ея столповъ, какъ игуменъ Моисей, старцы Левъ (Леонидъ) и Макарій. Начальникомъ скита былъ равный имъ по духовной высотѣ іеросхимонахъ Антоній, братъ о. Моисея, подвижникъ и прозорливецъ.

Кромѣ нихъ, среди братіи было не мало выдающихся подвижниковъ: 1. Архим. Мельхиседекъ, древній старецъ, въ свое время удостоенный бесѣдъ съ свят. Тихономъ Задонскимъ.

2. Флотскій іеромонахъ Геннадій, подвижникъ, бывшій дважды духовникомъ Императора Александра І-го.

3. Іеродіаконъ Меѳодій, прозорливый, лежавшій 20 лѣтъ на одрѣ болѣзни.

4. Бывшій Валаамскій игуменъ Варлаамъ, имѣвшій даръ слезъ и добродѣтель крайняго нестяжанія. Приходили воры. «А васъ, батюшка, воры обокрали?», спросили его. «Что же красть-то? Щепки что-ли?!», улыбнулся старецъ. Онъ былъ сотаинникъ преп. Германа Аляскинскаго, въ юные ихъ годы на Валаамѣ.

5. Іеродіаконъ Палладій. Тоже нестяжатель. Созерцатель. Знатокъ церковнаго чиноположенія.

6. Іеросхимонахъ Іоаннъ. Изъ раскольниковъ. Незлобивый. Съ дѣтской простотой. Съ любовью давалъ совѣты. Всѣми любимый.

7. Іеромонахъ Иннокентій — духовникъ старца Макарія. Любитель безмолвія, и другіе.

Вообще все иночество подъ руководствомъ старцевъ носило на себѣ отпечатокъ духовныхъ добродѣтелей: простота (нелукавство), кротость и смиреніе — были отличительными признаками оптинскаго монашества. Младшая братія старалась всячески смиряться, не только передъ старшими, но и передъ равными, боясь даже взглядомъ оскорбить другого и при малѣйшемъ поводѣ немедленно просили другъ у друга прощеніе.

Въ такой высокаго духовнаго уровня монашеской средѣ оказался новоприбывшій молодой Гренковъ.

Сначала онъ жилъ на гостиницѣ, переписывая для старца Льва книгу о борьбѣ со страстями: «Грѣшныхъ Спасеніе».

Въ январѣ 1840 года онъ перешелъ жить въ монастырь, пока еще не одѣваясь въ подрясникъ.

Въ это время шла канцелярская переписка съ епархіальными властями по поводу его исчезновенія и еще не послѣдовалъ отъ калужскаго архіерея указъ настоятелю Оптинскому о принятіи въ обитель учителя Гренкова.

Въ апрѣлѣ 1840 года, Александръ Михайловичъ Гренковъ былъ, наконецъ, одѣтъ въ монашеское платье. Онъ былъ нѣкоторое время келейникомъ старца Льва и его чтецомъ (правило и службы). Работалъ на хлѣбнѣ, варилъ хмелины (дрожжи), пекъ булки и былъ здоровъ.

Затѣмъ въ ноябрѣ 1840 года его перевели въ скитъ. Оттуда молодой послушникъ не переставалъ ходить къ старцу Льву для назиданія.

Въ скиту онъ былъ помощникомъ повара цѣлый годъ. Ему часто приходилось по службѣ приходить къ старцу Макарію, то благословляться относительно кушаній, то ударять къ трапезѣ, то по инымъ поводамъ. При этомъ онъ имѣлъ возможность сказать старцу о своемъ душевномъ состояніи и получить отвѣты. Цѣль была: чтобы не искушеніе побѣждало человѣка, а чтобы человѣкъ побѣждалъ искушеніе.

Старецъ Левъ особенно любилъ молодого послушника, ласково называя его Сашей. Но изъ воспитательныхъ побужденій испытывалъ при людяхъ его смиреніе. Дѣлалъ видъ, что гремитъ противъ него гнѣвомъ. Съ этой цѣлью далъ ему прозвище «Химера». Подъ этимъ словомъ онъ подразумѣвалъ пустоцвѣтъ, который бываетъ на огурцахъ. Но за глаза про него говорилъ: «Великій будетъ человѣкъ».

При концѣ жизни, старецъ Левъ призвалъ батюшку о. Макарія и сказалъ ему объ о. Амвросіи: «Вотъ человѣкъ больно ютится къ намъ старцамъ. Я теперь уже очень слабъ. Такъ вотъ я и передаю тебѣ его изъ полы въ полу, владѣй имъ, какъ знаешь».

Думается, что эти полы великихъ старцевъ были для близкаго къ нимъ ученика подобіемъ милоти Иліиной, брошенной на Елисея.

Старецъ Амвросій.

Послѣ смерти старца Льва, братъ Александръ сталъ келейникомъ старца Макарія (1841-46). Въ 1842 г. онъ былъ постриженъ въ мантію и нареченъ Амвросіемъ (память, 7 декабря). Затѣмъ послѣдовало іеродіаконство (1843), а черезъ 2 года (1845) — рукоположеніе въ іеромонахи.

Для этой цѣли (посвященія) о. Амвросій поѣхалъ въ Калугу. Былъ сильный холодъ. О. Амвросій, изнуренный постомъ, схватилъ сильную простуду, отразившуюся на внутреннихъ органахъ. Съ этихъ поръ онъ уже никогда не могъ поправиться по настоящему.

Вначалѣ, когда о. Амвросій еще какъ-то держался, однажды пріѣзжалъ въ Оптину преосв. Николай Калужскій. Онъ сказалъ о. Амвросію: «А ты помогай о. Макарію въ духовничествѣ. Онъ ужъ старъ становится. Вѣдь это тоже наука, только не семинарская, а монашеская». О. Амвросію было тогда 34 года. Ему часто приходилось имѣть дѣло съ посѣтителями, передавать старцу ихъ вопросы и давать отъ старца отвѣты. Такъ было до 1846 г., когда послѣ новаго приступа своего недуга о. Амвросій былъ вынужденъ по болѣзни выйти за штатъ, будучи признанъ неспособнымъ къ послушаніямъ и сталъ числиться на иждивеніи обители, какъ инвалидъ. Онъ съ тѣхъ поръ уже не могъ совершать литургіи; еле передвигался, страдалъ отъ испарины, такъ что переодѣвался и переобувался по нѣсколько разъ въ сутки. Не выносилъ холода и сквозняковъ. Пищу употреблялъ жидкую, перетиралъ теркой, вкушалъ очень мало.

Несмотря на болѣзнь, о. Амвросій остался по прежнему въ полномъ послушаніи у старца, даже въ малѣйшей вещи давалъ отчетъ ему.

Теперь на него была возложена переводческая работа, приготовленіе къ изданію святоотеческихъ книгъ. Имъ была переведена на легкій общепонятный славянскій языкъ «Лѣствица» Іоанна, игумена Синайскаго.

«Можно думать», говоритъ составитель его житія, «что эти книжныя занятія имѣли для о. Амвросія и весьма воспитательное значеніе въ жизни духовной. Одинъ изъ участниковъ этихъ занятій, между прочимъ, пишетъ: «Какъ щедро были мы награждены за малые труды наши! Кто изъ внимающихъ себѣ не отдалъ бы нѣсколькихъ лѣтъ жизни, чтобы слышать то, что слышали уши наши: это объясненія Старца Макарія, на такія мѣста писаній отеческихъ, о которыхъ, не будь этихъ занятій, никто не посмѣлъ бы и вопросить его; а есля бы и дерзнулъ на сіе, то несомнѣнно получилъ бы смиренный отвѣтъ: «я не знаю сего, это не моей мѣры; можетъ быть ты достигъ ея, а я знаю лишь: даруй ми, Господи, зрѣти моя прегрѣшенія! Очисти сердце, тогда и поймешь».

Этотъ періодъ жизни о. Амвросія являлся, какъ самый благопріятный для прохожденія имъ искусства изъ искусствъ — умной молитвы. Однажды старецъ Макарій спросилъ своего любимаго ученика о. Амвросія: «Угадай, кто получилъ свое спасеніе безъ бѣдъ и скорбей?» Самъ старецъ Амвросій приписывалъ такое спасеніе своему руководителю старцу Макарію. Но въ жизнеописаніи этого старца сказано, что «прохожденіе имъ умной молитвы, по степени тогдашняго духовнаго его возраста, было преждевременнымъ и едва не повредило ему».

Главною причиною сего было то, что о. Макарій не имѣлъ при себѣ постояннаго руководителя въ этомъ высокомъ духовномъ дѣланіи. Отецъ же Амвросій имѣлъ въ лицѣ о. Макарія опытнѣйшаго духовнаго наставника, восшедшаго на высоту духовной жизни. Поэтому онъ могъ обучаться умной молитвѣ дѣйствительно «безъ бѣдъ», т. е. минуя козни вражія, вводящія подвижника въ прелесть, и «безъ скорбей», приключающихся вслѣдствіе нашихъ ложно-благовидныхъ желаній, которыми мы себя часто обманываемъ. Внѣшнія же скорби (какъ болѣзнь) считаются подвижниками полезными и душеспасительными. Да и вся, съ самаго начала, иноческая жизнь о. Амвросія, подъ окормленіемъ мудрыхъ старцевъ, шла ровно, безъ особыхъ преткновеній, направляемая къ большему и большему совершенствованію духовному.

А что стяжаніе, при помощи Божіей, высокой умной молитвы есть, такъ сказать, вѣнецъ, или завершеніе спасенія, содѣваемаго на землѣ человѣкомъ, можно видѣть изъ словъ Іоанна Лѣствичника, который опредѣлилъ молитву «пребываніемъ и соединеніемъ человѣка съ Богомъ; ибо кто соединился съ Богомъ и пребываетъ въ Немъ, тотъ, хотя еще находится въ семъ бренномъ тѣлѣ, но уже спасенъ».

Что слова о. Макарія относились къ о. Амвросію, можно видѣть еще и изъ того, что о. Амвросій въ послѣдніе годы жизни своего старца, достигъ уже высокаго совершенства еъ жизни духовной. Ибо, какъ въ свое время старецъ Левъ называлъ о. Макарія святымъ, также теперь и старецъ Макарій относился къ о. Амвросію.

Но это не мѣшало ему подвергать его ударамъ по самолюбію, воспитывая въ немъ строгаго подвижника нищеты, смиренія, терпѣнія и др. иноческихъ добродѣтелей. Когда однажды за о. Амвросіемъ заступились: «Батюшка, онъ человѣкъ больной!» — «А я развѣ хуже тебя знаю», скажетъ старецъ. «Но вѣдь выговоры и замѣчанія монаху, это щеточки, которыми стирается грѣховная пыль съ его души; а безъ сего, монахъ заржавѣетъ».

Еще при жизни старца, съ его благословенія, нѣкоторые изъ братіи приходили къ о. Амвросію для откровенія помысловъ.

Вотъ какъ объ этомъ разсказываетъ о. игуменъ Маркъ (впослѣдствіи окончившій жизнь на покоѣ въ Оптиной): «Сколько могъ я замѣтить», говоритъ онъ, «о. Амвросій жилъ въ это время въ полномъ безмолвіи. Ходилъ я къ нему ежедневно для откровенія помысловъ, и почти всегда заставалъ его за чтеніемъ святоотеческихъ книгъ; если же не заставалъ его въ кельѣ, то это значило, что онъ находится у старца Макарія, которому помогалъ въ корреспонденціи съ духовными чадами, или трудился въ переводахъ святоотеческихъ книгъ. Иногда же я заставалъ его лежащимъ на кровати и слезящимъ, но всегда сдержанно и едва примѣтно. Мнѣ казалось, что старецъ всегда ходилъ передъ Богомъ, или какъ бы всегда ощущалъ присутствіе Божіе, по слову псалмопѣвца: «предзрѣхъ Господа предо мною выну» (Пс. 15, 8), а потому все, что ни дѣлалъ, старался Господа ради и въ угодность Господу творить. Чрезъ сіе онъ всегда былъ сѣтованенъ, боясь какъ чѣмъ не оскорбить Господа, — что отражалось и на лицѣ его. Видя такую сосредоточенность своего Старца, я въ присутствіи его всегда былъ въ трепетномъ благоговѣніи. Да иначе мнѣ и нельзя было быть. — Ставшему мнѣ по обыкновенію предъ нимъ на колѣна и получившему благословеніе, онъ бывало весьма тихо сдѣлаетъ вопросъ: «Что скажешь, брате, хорошенькаго?» Озадаченный его сосредоченностью и благоумиленіемъ, я бывало скажу: простите, Господа ради, батюшка, м. б. я не вовремя пришелъ?» — «Нѣтъ, скажетъ Старецъ, говори нужное, но вкратцѣ». И, выслушавъ меня со вниманіемъ, преподастъ полезное наставленіе съ благословеніемъ и отпуститъ съ любовью. Наставленія же онъ преподавалъ не отъ своего мудрованія и разсужденія, хотя и богатъ былъ духовнымъ разумомъ. Если онъ училъ духовно относившихся къ нему, то въ чинѣ учащагося, и предлагалъ не свои совѣты, а непремѣнно дѣятельное ученіе свв. Отцовъ». Если же о. Маркъ жаловался о. Амвросію на кого-либо обидѣвшаго его — «Старецъ, бывало, скажетъ плачевнымъ тономъ: «Брате, брате! я человѣкъ умирающій». Или: «я сегодня-завтра умру. Что я сдѣлаю съ этимъ братомъ? Вѣдь я не настоятель. Надобно укорять себя, смиряться предъ братомъ, — и успокоишься». Такой отвѣтъ вызывалъ въ душѣ о. Марка самоукореніе и онъ, смиренно поклонившись Старцу и испросивъ прощеніе, уходилъ успокоенный и утѣшенный «какъ на крыльяхъ улеталъ».

Кромѣ монаховъ, о. Макарій сближалъ о. Амвросія и съ своими мірскими духовными чадами. Видя его бесѣдующаго съ ними, старецъ Макарій шутливо промолвитъ: «Посмотрите-ка, посмотрите! Амвросій-то у меня хлѣбъ отнимаетъ».

Такъ старецъ Макарій постепенно готовилъ себѣ достойнаго преемника. Когда же старецъ Макарій преставился (7 сент. 1860), хотя онъ не былъ прямо назначенъ, но постепенно обстоятельства такъ складывались, что о. Амвросій сталъ на его мѣсто.

Послѣ смерти архимандрита о. Моисея, настоятелемъ былъ избранъ о. Исаакій, который относился къ о. Амвросію, какъ къ своему старцу до самой его смерти. Такимъ образомъ въ Оптиной Пустыни не существовало никакихъ треній между начальствующими лицами.

Старецъ перешелъ на жительство въ другой корпусъ, вблизи скитской ограды, съ правой стороны колокольни. На западной сторонѣ этого корпуса была сдѣлана пристройка, называемая «хибаркой», для пріема женщинъ. И цѣлыхъ 30 лѣтъ (до отъѣзда въ Шамординскую женскую общину) онъ простоялъ на Божественной стражѣ, предавшись служенію ближнимъ.

Старецъ былъ уже тайно постриженъ въ схиму, очевидно, въ моментъ, когда во время его болѣзни, жизнь его была въ опасности.

При немъ было два келейника: о. Михаилъ и о. Іосифъ (будущій старецъ). Главнымъ письмоводителемъ былъ о. Климентъ (Зедергольмъ), сынъ протестантскаго пастора, перешедшій въ православіе, ученѣйшій человѣкъ, магистръ греческой словесности.

Для слушанія утренняго правила по началу онъ вставалъ часа въ 4 утра, звонилъ въ звонокъ, на который являлись къ нему келейники и прочитывали: утреннія молитвы, 12 избранныхъ псалмовъ и первый часъ, послѣ чего онъ наединѣ пребывалъ въ умной молитвѣ. Затѣмъ, послѣ краткаго отдыха, Старецъ слушалъ часы: третій, шестой съ изобразительными и, смотря по дню, канонъ съ акаѳистомъ Спасителю, или Божіей Матери, каковые акаѳисты онъ выслушивалъ стоя.

Послѣ молитвы и чаепитія, начинался трудовой день, съ небольшимъ перерывомъ въ обѣденную пору. Пища съѣдалась Старцемъ въ такомъ количествѣ, какое дается трехлѣтнему ребенку. За ѣдой келейники продолжали ему задавать вопросы по порученію посѣтителей. Но иногда, чтобы хоть сколько нибудь облегчить отуманенную голову, Старецъ приказывалъ прочесть себѣ одну, или двѣ басни Крылова. Послѣ нѣкотораго отдыха, напряженный трудъ возобновлялся — и такъ до глубокаго вечера. Несмотря на крайнее обезсиленіе и болѣзненность Старца, день всегда заключался вечернимъ молитвеннымъ правиломъ, состоявшимъ изъ малаго повечерія, канона Ангелу Хранителю и вечернихъ молитвъ. Отъ цѣлодневныхъ докладовъ, келейники, то и дѣло приводившіе къ Старцу и выводившіе посѣтителей, едва держались на ногахъ. Самъ Старецъ временами лежалъ почти безъ чувствъ. Послѣ правила Старецъ испрашивалъ прощеніе, елика согрѣши дѣломъ, словомъ, помышленіемъ. Келейники принимали благословеніе и направлялись къ выходу. Зазвонятъ часы. «Сколько это?», спроситъ Старецъ слабымъ голосомъ, — отвѣтятъ — «Двѣнадцать». «Запоздали», скажетъ.

Черезъ два года Старца постигла новая болѣзнь. Здоровье его, и безъ того слабое, совсѣмъ ослабѣло. Съ тѣхъ поръ онъ уже не могъ ходить въ храмъ Божій и долженъ былъ причащаться въ келліи. Въ 1868 г. состояніе его здоровья было столь плохо, что стали терять надежду на поправленіе. Была привезена Калужская Чудотворная Икона Божіей Матери. Послѣ молебна и келейнаго бдѣнія и затѣмъ соборованія, здоровье старца поддалось лѣченію, но крайняя слабость не покидала его во всю его жизнь.

Такія тяжелыя ухудшенія повторялись не разъ; Старецъ говорилъ о себѣ: «Иногда такъ прижметъ, что думаю, вотъ конецъ!»

Трудно представить себѣ, какъ онъ могъ, будучи пригвожденный къ такому страдальческому кресту, въ полномъ изнеможеніи силъ, принимать ежедневно толпы людей и отвѣчать на десятки писемъ. На немъ сбывались слова: «Сила Божія въ немощи совершается». Не будь онъ избраннымъ сосудомъ Божіимъ, черезъ который Самъ Богъ вѣщалъ и дѣйствовалъ, такой подвигъ, такой гигантскій трудъ, не могъ быть осуществимъ никакими человѣческими силами. Животворящая Божественная благодать здѣсь явно присутствовала и содѣйствовала.

Такимъ просвѣтленнымъ, пронизаннымъ насквозь Божіей благодатью и былъ въ дѣйствительности великій старецъ о. Амвросій. «Совершенно соединившій чувства свои съ Богомъ», говоритъ Лѣствичникъ, «тайно научается отъ Него словесамъ Его». Это живое общеніе съ Богомъ и есть даръ пророческій, та необыкновенная прозорливость, которой обладалъ о. Амвросій. Объ этомъ свидѣтельствовали тысячи его духовныхъ чадъ. Отъ старца не было сокрыто, ни прошлаго, ни настоящаго, ни будущаго. Приведемъ слова о старцѣ одной его духовной дочери: «Какъ радостно забьется сердце, когда, идя по темному лѣсу, увидишь въ концѣ дорожки скитскую колокольню, а съ правой стороны убогую келейку смиреннаго подвижника! Какъ легко на душѣ, когда сидишь въ этой тѣсной и душной хибаркѣ, и какъ свѣтло кажется при ея таинственномъ полусвѣтѣ. Сколько людей перебывало здѣсь! И приходили сюда, обливаясь слезами скорби, а выходили со слезами радости; отчаянные — утѣшенными и ободренными; невѣрующіе и сомнѣвающіеся — вѣрными чадами Церкви. Здѣсь жилъ «Батюшка» — источникъ столькихъ благодѣяній и утѣшеній. Ни званіе человѣка, ни состояніе — не имѣли никакого значенія въ его глазахъ. Ему нужна была только душа человѣка, которая настолько была дорога для него, что онъ, забывая себя, всѣми силами старался спасти ее, поставить на истинный путь. Съ утра и до вечера, удрученный недугомъ, Старецъ принималъ посѣтителей, подавая каждому по потребности. Слова его принимались съ вѣрою и были закономъ. Благословеніе его, или особое вниманіе, считалось великимъ счастіемъ; и удостоившіеся этого выходили, крестясь и благодаря Бога за полученное утѣшеніе.

Съ утра и до вечера къ нему приходили люди съ самыми жгучими вопросами, которые онъ усваивалъ себѣ, которыми въ минуту бесѣды жилъ. Онъ всегда разомъ схватывалъ сущность дѣла, непостижимо мудро разъясняя его и давая отвѣтъ. Но въ продолженіи 10-15 минутъ такой бесѣды рѣшался не одинъ вопросъ, въ это время о. Амвросій вмѣщалъ въ своемъ сердцѣ всего человѣка — со всѣми его привязанностями, желаніями — всѣмъ его міромъ внутреннимъ и внѣшнимъ. Изъ его словъ и его указаній было видно, что онъ любитъ не одного того, съ кѣмъ говоритъ, но и всѣхъ любимыхъ этимъ человѣкомъ, его жизнь, все, что ему дорого. Предлагая свое рѣшеніе, о. Амвросій имѣлъ ввиду не просто одно само по себѣ дѣло, независимость могущихъ возникнуть отъ него послѣдствій, какъ для лица, такъ и для другихъ, но имѣя ввиду всѣ стороны жизни, съ которыми это дѣло сколько нибудь соприкасалось. Каково же должно быть умственное напряженіе, чтобы разрѣшать такія задачи? А такіе вопросы предлагали ему десятки человѣкъ мірянъ, не считая монаховъ и полсотни писемъ, приходившихъ и отсылавшихся ежедневно. Слово старца было со властью, основанной на близости къ Богу, давшей ему всезнаніе. Это было пророческое служеніе.

Для него не существовало таинъ: онъ видѣлъ все. Незнакомый человѣкъ могъ придти къ нему и молчать, а онъ зналъ его жизнь и его обстоятельства и зачѣмъ онъ сюда пришелъ. Отецъ Амвросій разспрашивалъ своихъ посѣтителей, но внимательному человѣку по тому какъ и какіе вопросы онъ ставитъ, было ясно, что Батюшкѣ все извѣстно. Но иногда по живости природы, это знаніе выказывалось наружу, что всегда приводило старца въ смущеніе. Однажды къ нему подошелъ молодой человѣкъ изъ мѣщанъ съ рукой на перевязи и сталъ жаловаться, что никакъ не можетъ ее вылѣчить. У старца былъ еще одинъ монахъ и нѣсколько мірянъ. Не успѣлъ тотъ договорить: «болитъ, шибко болитъ», какъ старецъ его перебилъ: «И будетъ болѣть, зачѣмъ мать обидѣлъ?» Но сразу смутился и продолжалъ: «ты ведешь-то себя хорошо ли? Хорошій ли ты сынъ?»

Батюшку нельзя себѣ представить безъ участливой улыбки, отъ которой становилось какъ то весело, тепло и хорошо, безъ заботливаго взора, который говоритъ, что вотъ онъ сейчасъ для васъ придумываетъ и скажетъ что-нибудь очень хорошее, безъ того оживленія во всемъ — въ движеніяхъ, въ горящихъ глазахъ — съ которымъ онъ васъ выслушиваетъ, и по которому вы хорошо понимаете, что въ эту минуту онъ весь вами живетъ, и что вы ему ближе, чѣмъ сами себѣ.

Отъ живости батюшки, выраженіе лица его постоянно мѣнялось. То онъ съ лаской глядѣлъ на васъ, то смѣялся съ вами одушевленнымъ молодымъ смѣхомъ, то радостно сочувствовалъ, если вы были довольны, то тихо склонялъ голову, если вы разсказывали что-нибудь печальное, то на минуту погружался въ размышленіе. Когда вы хотѣли, чтобы онъ сказалъ, какъ вамъ поступить, то рѣшительно принимался качать головой, когда онъ отсовѣтывалъ какую нибудь вещь, то разумно и подробно глядя на васъ, все ли вы понимаете, начиналъ объяснять, какъ надо устроить ваше дѣло.

Во все время бесѣды на васъ зорко глядятъ выразительные черные глаза Батюшки. Вы чувствуете, что эти глаза видятъ васъ насквозь, со всѣмъ, что въ васъ дурного и хорошаго, и васъ радуетъ, что это такъ, что въ васъ не можетъ быть для него тайны.

Голосъ у Батюшки былъ тихій, слабый, — а за послѣдніе мѣсяцы онъ переходилъ въ еле слышный шопотъ.

Чтобъ понять хоть сколько нибудь подвижничество о. Амвросія, надо себѣ представить, какой трудъ говорить болѣе 12 час. въ день, когда языкъ отъ усталости отказывается дѣйствовать, голосъ переходитъ въ шопотъ, и слова вылетаютъ съ усиліемъ, еле выговариваемыя. Нельзя было спокойно смотрѣть на страшно изнеможеннаго старца, видя его голову, падающую на подушку; слыша, какъ языкъ его еле говоритъ, когда онъ при этомъ старался подняться, подробно разсуждать о томъ, съ чѣмъ къ нему приходили.

Созидающая дѣятельность была у него въ крови. Онъ часто научалъ другихъ предпринять какое-нибудь дѣло, и когда къ нему приходили сами за благословеніемъ на подобную вещь частные люди, онъ съ горячностью принимался обсуждать и давать свои поясненія. Онъ любилъ бодрыхъ, сообразительныхъ людей, соблюдающихъ слова: «самъ не плошай» — и давалъ благословеніе, а съ нимъ и вѣру въ удачу самымъ смѣлымъ предпріятіямъ.

Одинъ помѣщикъ, зять оптинскаго монаха, часто посѣщавшій Оптину и Старца, однажды пришелъ къ Батюшкѣ, который къ нёму обратился со словами: «Говорятъ» (Батюшка очень любилъ употреблять слово «говорятъ» для прикрытія своей прозорливости) «говорятъ, около тебя выгодное имѣніе продается, — купи».

Помѣщикъ удивился. — «Продается, батюшка — и какъ бы хорошо купить, да это мечта одна: имѣніе большое, просятъ чистыми деньгами — хоть дешево, а у меня денегъ нѣтъ».

«Денегъ ... повторилъ тихо батюшка, деньги-то будутъ». Потомъ они перешли къ другимъ разговорамъ. На прощаніе о. Амвросій сказалъ: «Слышишь — имѣніе-то купи». Помѣщикъ отправился домой на своихъ лошадяхъ. По дорогѣ жилъ его дядя, богатый, но страшно скаредный старикъ, избѣгаемый всей родней. Такъ случилось, что пристать было негдѣ и пришлось заѣхать къ дядѣ. Во время бесѣды дядя спрашиваетъ: «Отчего ты не купишь имѣніе, которое около тебя продается: хорошая покупка!» А тотъ отвѣчаетъ: — «Что спрашиваешь, дядюшка! Откуда мнѣ столько денегь взять?» — «А если деньги найдутся: хочешь взаймы дамъ?» Племянникъ принялъ это за шутку, но дядя не шутилъ. Имѣніе было куплено и новый владѣлецъ пріѣхалъ распорядиться. Не прошло еще и недѣли, барину докладываютъ, что пришли купцы торговать лѣсъ. Лѣсъ этого имѣнія они хотѣли купить не весь, а часть его. Стали говорить о цѣнѣ: «Мы съ тобой, баринъ, торговаться не будемъ — цѣну сразу поставимъ», и назвали ту цѣну, за которое было куплено все имѣніе. Приходитъ къ батюшкѣ состоятельный орловскій помѣщикъ, и, между прочимъ, объявляетъ, что хочетъ устроить водопроводъ въ своихъ обширныхъ яблоневыхъ садахъ. Батюшка уже весь охваченъ этимъ водопроводомъ. «Люди говорятъ, — начинаетъ онъ со своихъ обычныхъ въ подобныхъ случаяхъ словъ, — люди говорятъ, что вотъ какъ всего лучше», — и подробно описываетъ водопроводъ. Помѣщикъ, вернувшись въ деревню, начинаетъ читать объ этомъ предметѣ; оказывается, что батюшка описалъ послѣднія изобрѣтенія по этой части. — Помѣщикъ снова въ Оптиной. «Ну, что водопроводъ?» — спрашиваетъ Батюшка. Вокругъ яблоки гнили, а у этого помѣщика — богатый урожай яблокъ.

Пріѣхала къ старцу почетная женщина, о которой сочли нужнымъ немедленно доложить ему. — «У меня всѣ равны — сказалъ старецъ, — мышка и маленькая, да пойди, поймай ее».

Мелочей для старца не существовало. Онъ зналъ, что все въ жизни имѣетъ цѣну и свои послѣдствія; и потому не было вопроса, на который бы онъ не отвѣчалъ съ участіемъ и желаніемъ добра. Однажды остановила Старца женщина, которая была нанята помѣщицей ходить за индюшками, но индюшки у нея почемуто колѣли и хозяйка хотѣла ее разсчитать. «Батюшка!— обратилась она къ нему со слезами, — силъ моихъ нѣтъ; сама надъ ними не доѣдаю, — пуще глазъ берегу, а колѣютъ. Согнать меня барыня хочетъ. Пожалѣй меня, родимый». Присутствующіе смѣялись надъ ней. А Старецъ съ участіемъ спросилъ ее, какъ она ихъ кормитъ, и далъ ей совѣтъ какъ ихъ содержать иначе, благословилъ ее и отпустилъ. Тѣмъ же, которые смѣялись надъ ней, онъ замѣтилъ, что въ этихъ индюшкахъ вся ея жизнь. Послѣ сдѣлалось извѣстнымъ, что индюшки у бабы уже не колѣли.

Что касается исцѣленій, имъ не было числа и перечислить ихъ въ этомъ, краткомъ очеркѣ невозможно. Эти исцѣленія Старецъ всячески прикрывалъ. Посылалъ больныхъ въ Пустынь къ преп. Тихону Калужскому, гдѣ былъ источникъ. До старца Амвросія въ этой Пустыни не было слышно объ исцѣленныхъ. Можно думать, что преп. Тихонъ сталъ исцѣлять по молитвѣ Старца. Иногда о. Амвросій посылалъ больныхъ къ свят. Митрофану Воронежскому. Бывало, что исцѣлялись на пути туда и возвращались назадъ благодарить Старца. Иногда онъ, какъ бы въ шутку, стукнетъ рукой по головѣ и болѣзнь проходитъ. Однажды чтецъ, читавшій молитвы, страдалъ сильной зубной болью. Вдругъ старецъ ударилъ его. Присутствующіе усмѣхнулись, думая, что чтецъ, вѣрно, сдѣлалъ ошибку въ чтеніи. На дѣлѣ же у него прекратилась зубная боль. Зная такую повадку Старца, нѣкоторыя бабы обращались къ нему: «Батюшка Абросимъ! Побѣй меня, у меня голова болитъ.»

Люди исцѣлялись не только отъ немощей, но и отъ неисцѣльныхъ болѣзней.

Приведемъ лишь одинъ случай. Разсказывала Монахиня Шамординской общины Агриппина. «Весной 1882 года на Пасху заболѣло у меня горло, — образовалась въ немъ рана, и я не могла ни ѣсть, ни пить. Докторъ объявилъ, что у меня горловая чахотка, и я должна ожидать смерти. Отправилась къ Батюшкѣ. Онъ и говоритъ мнѣ: «изъ колодезя, что за скитомъ, бери въ ротъ воды, и ежедневно полощи горло до трехъ разъ». Черезъ три дня онъ самъ позвалъ меня къ себѣ. Доставъ изъ подъ подушки три яйца и скушавъ желтки, вложилъ бѣлки одинъ въ другой. Потомъ благословилъ о. Іосифу, келейнику, принести воды изъ колодезя. Благословивъ воду, онъ велѣлъ ею растерѣться, вернувшись къ себѣ въ кёллію, а яичные бѣлки съѣсть.

«По приходѣ въ келлію, меня растерли водой, и дали мнѣ яичные бѣлки, которые я проглотила безъ боли. Послѣ этого я спала цѣлые сутки и, проснувшись, почувствовала, что болѣзнь моя прошла, и я совершенно выздоровѣла. Не медля, я отправилась къ Старцу. Монахини меня не узнали, подумавъ, что это не я, а родная моя сестра. Батюшка же меня встрѣтилъ и благословилъ, сказавъ, что меня исцѣлилъ св. Тихонъ Калужскій. Съ тѣхъ поръ я не страдала горломъ. Когда я объявила доктору о своемъ исцѣленіи, онъ сказалъ, что это совершилось надо мною чудо, и что болѣзнь моя естественными средствами не могла быть излечена».

Авторъ настоящей книги Иванъ Михайловичъ Концевичъ во время войны въ 1915 г. провелъ лѣтніе каникулы въ Оптиной Пустыни. Ежедневное хожденіе въ скитъ всегда было поучительно для молодого студента, но старцы, занятые пріѣзжими посѣтителями, которые къ нимъ приходили со всякими скорбями, спеціально не удѣляли времени юному пришельцу. Они отдали его «на воспитаніе» отцу Іосифу (Полевому) опытному въ духовной жизни, прожившему въ Оптиной десятки лѣтъ. Въ міру — директоръ банка, онъ былъ широкообразованнымъ человѣкомъ. Въ теченіе двухъ мѣсяцевъ, проведенныхъ И. М. въ Оптиной, часто, послѣ церковных службъ, о. Іосифъ приглашалъ И. М. въ свою келью. Въ бесѣдѣ съ нимъ передъ молодымъ студентомъ раскрывался духовный міръ.

Отъ о. Іосифа И. М. услышалъ случай изъ жизни старца Амвросія, не попавшій въ его жизнеописанія.

Однажды старецъ Амвросій, согбенный, опираясь на палочку, откуда-то шелъ по дорогѣ въ скитъ. Вдругъ ему представилась картина: стоитъ нагруженный возъ, рядомъ лежитъ мертвая лошадь, а надъ ней плачетъ крестьянинъ. Потеря лошади-кормилицы въ крестьянскомъ быту вѣдь сущая бѣда! Приблизившись къ павшей лошади, Старецъ сталъ трижды медленно ее обходить. Потомъ, взявъ хворостину, онъ стегнулъ лошадь, прикрикнувъ на нее: «Вставай, лѣнтяйка!», и лошадь послушно поднялась на ноги.

Старецъ поучалъ народъ народными же пословицами и поговорками съ присущимъ ему юморомъ. Самую глубокую мудрость вкладывалъ онъ въ мѣткія и остроумныя слова, для болѣе легкаго усвоенія и запоминанія.

Напр., «Гдѣ просто, тамъ ангеловъ со сто, а гдѣ мудрено — тамъ ни одного». «Не хвались горохъ, что ты лучше бобовъ: размокнешь — самъ лопнешь».

«Отчего человѣкъ бываетъ плохъ? — Оттого, что забываетъ, что надъ нимъ Богъ.»

«Кто мнитъ о себѣ, что имѣетъ нѣчто, тотъ потеряетъ».

«Благое говорить — серебро разсыпать, а благоразумное молчаніе — золото».

Одной особѣ, стыдившейся признаться въ грѣхѣ, онъ сказалъ: «Сидоръ да Карпъ въ Коломнѣ проживаютъ, а грѣхъ да бѣда съ кѣмъ не бываютъ?» Она залилась слезами, бросилась Старцу въ ноги, и призналась въ своемъ грѣхѣ.

«Праведныхъ ведетъ въ царство Божіе Апостолъ Петръ, а грѣшныхъ Сама Царица Небесная».

Въ день всѣхъ святыхъ Батюшка сказалъ: «Всѣ они были, какъ и мы, грѣшные люди, но покаялись и, принявшись за дѣло спасенія, не оглядывались назадъ, какъ жена Лотова». На замѣчаніе, что мы всѣ смотримъ назадъ, Батюшка пояснилъ: «за то и подгоняютъ насъ розгами и бичемъ, т.е. скорбями да непріятностями, чтобы не оглядывались».

Осуждавшей другихъ, Старецъ сказалъ: « ... у нихъ, м. б., есть такое тайное добро, которое выкупаетъ всѣ другіе въ нихъ недостатки, и которыхъ ты не видишь. Въ тебѣ же много способности къ жертвѣ. Но Господь сказалъ: Милости хочу, а не жертвы. А милости-то у тебя и мало... Свои жертвы видишь и ими превозносишься. Смиряйся больше духомъ, — смиреніе и дѣла замѣняетъ. Терпи всѣ невзгоды и предавайся Богу».

Такими и многими другими словами поучалъ и спасалъ приходящій къ нему народъ.

Но Старцу, какъ и другимъ святымъ, было свойственно являться, по мѣрѣ нужды, людямъ, находившимся въ обстояніи, или на яву, или во снѣ, для оказанія имъ помощи. Вотъ нѣсколько случаевъ.

Прибылъ къ старцу въ Шамордино человѣкъ Божій, именемъ Гаврюша, лѣтъ сорока отъ роду, одинъ изъ тѣхъ, кого Господь уподобилъ дѣтямъ, сказавъ, что таковыхъ есть Царствіе Божіе (Лук. 18, 16). Онъ жилъ въ Ливенскомъ уѣздѣ Орловской губерніи и былъ разслабленъ, трясся всѣмъ тѣломъ и еле могъ говорить и принимать пищу. Ноги его не дѣйствовали; онъ лежалъ и молился Богу. Замѣчали, что ему многое открыто. Послѣднюю весну ему явился о. Амвросій и онъ всталъ на ноги и объявилъ, что идетъ въ Шамордино. Но т. к. ноги его были весьма слабы и походка неровная, то мать хотѣла его везсти по желѣзной дорогѣ, но онъ пошелъ пѣшкомъ. Старца онъ встрѣтилъ подъ Шамординымъ. Тотъ тихо ѣхалъ откуда-то. Вокругъ него былъ народъ. — «Батюшка!», закричалъ Гаврюша своимъ малопонятнымъ языкомъ, — «ты меня звалъ, я пришелъ». Батюшка тотчасъ вышелъ изъ экипажа, подошелъ къ нему и сказалъ: «здорово, гость дорогой! Ну, живи тутъ» ...

Передавалъ скитскій іеромонахъ Венедиктъ: г-жа Карбоньеръ была тяжко больна, и лежала на одрѣ нѣсколько дней, не вставая. Въ одно время она увидѣла, что старецъ Амвросій входитъ въ ея комнату, подходитъ къ постелѣ, беретъ ее за руку и говоритъ: «вставай, полно тебѣ болѣть». Она въ то же время почувствовала себя настолько крѣпкою, что могла встать и на слѣдующій день отправилась пѣшкомъ изъ г. Козельска въ Шамордино, гдѣ проживалъ тогда Батюшка, и поблагодарить его за исцѣленіе. Батюшка ее принялъ, но разглашать объ этомъ до кончины своей не благословилъ.

Другой разсказъ: «Выйдя изъ ограды, я обратилъ вниманіе на какое-то особое движеніе въ группѣ женщинъ. Какая-то довольно пожилая женщина, съ болѣзненнымъ лицомъ, сидя на пнѣ, разсказывала, что она шла съ больными ногіами пѣшкомъ изъ Воронежа, надѣясь, что старецъ Амвросій исцѣлитъ ее, и, что, пройдя пчельникъ, въ семи верстахъ отъ монастыря, она заблудилась, выбилась изъ силъ, попавъ на занесенныя снѣгомъ тропинки, и въ слезахъ упала на сваленное бревно, но что къ ней подошелъ какой-то старичекъ въ подрясникѣ и скуфейкѣ, спросилъ о причинѣ ея слезъ и указалъ ей клюкою направленіе пути. Она пошла въ указанную сторону и, повернувъ за кусты, тотчасъ увидѣла монастырь. Всѣ рѣшили, что это монастырскій лѣсникъ; въ это время на крыльцѣ показался келейникъ, который спросилъ: «гдѣ тутъ Авдотья изъ Воронежа?» Всѣ молчали, переглядываясь. Келейникъ повторилъ свой вопросъ громче, прибавивъ, что ее зоветъ Батюшка. — «Голубушки мои! Да вѣдь Авдотья изъ Воронежа, я сама и есть!» воскликнула разсказчица съ больными ногами. Всѣ разступились и странница, проковылявъ до крылечка, скрылась въ его дверяхъ.

Она вышла черезъ 15 мин. и на вопросы, рыдая, отвѣчала, что старичекъ, указавшій ей дорогу въ лѣсу былъ никто иной, какъ самъ о. Амвросій или кто либо ужъ очень похожій на него. Что жъ это такое? Самъ о. Амвросій зимой никогда не выходилъ изъ кельи, а похожаго на него въ монастырѣ нѣтъ. И какъ онъ могъ въ самый моментъ ея прихода къ его «хибаркѣ» знать кто она и откуда пришла? — спрашиваетъ себя очевидецъ.

О. Амвросій, явившійся на яву трижды, настойчиво будилъ одну сельскую матушку, говоря, что сейчасъ ея мужа убьютъ. Бросившись къ мужу, ей дѣйствительно удалось помѣшать совершиться убійству. Этотъ разсказъ сталъ извѣстенъ въ Оптиной Пустыни отъ нея лично, когда она пріѣхала благодарить старца за спасеніе.

А вотъ разсказъ слѣпого монаха о. Іакова, взятый изъ дневника «На берегу Божіей Рѣки», печатавшагося въ Троице-Сергіевской Лаврѣ.

«Было это», говоритъ онъ, «лѣтъ двадцать пять тому назадъ. Въ то время я еще былъ только рясофорнымъ послушникомъ и несъ послушаніе канонарха. Какъ-то разъ случилось мнѣ сильно смутиться духомъ, да такъ смутиться, что хоть уходи изъ монастыря. Какъ всегда бываетъ въ такихъ случаяхъ, вмѣсто того, чтобы открыть свою душевную смуту старцу, — а тогда у насъ старцемъ былъ великій батюшка о. Амвросій, — я затаилъ ее въ своемъ сердцѣ и тѣмъ далъ ей такое развитіе, что почти порѣшилъ въ умѣ уйти и съ послушанія, и даже вовсѣ разстаться съ обителью. День ото дня помыселъ этотъ все болѣе и болѣе укрѣплялся въ моемъ сердцѣ и, наконецъ, созрѣлъ въ опредѣленное рѣшеніе: уйду! здѣсь меня не только не цѣнятъ, но еще и преслѣдуютъ: нѣтъ мнѣ здѣсь мѣста, нѣтъ и спасенія! На этомъ рѣшеніи я и остановился, а старцу, конечно, рѣшенія своего открыть и не подумалъ. Въ такихъ случаяхъ, подобныхъ моему, теряется и вѣра къ старцамъ — такіежъ, молъ, люди, какъ и мы всѣ грѣшные... И, вотъ, придя въ келью отъ вечерняго правила, — дѣло было лѣтомъ, — я въ невыразимой тоскѣ прилегъ на свою койку, и самъ не замѣтилъ, какъ задремалъ. И увидѣлъ я во снѣ, что пришелъ я въ нашъ Введенскій соборъ, а соборъ весь переполненъ богомольцами, и всѣ богомольцы, вижу я, толпятся и жмутся къ правому углу трапезной собора, туда, гдѣ у насъ обычно стоитъ круглый годъ плащаница до выноса ея къ Страстямъ Господнимъ.

— «Куда», спрашиваю, «устремляется этотъ народъ?»

—«Къ мощамъ», отвѣчаютъ, «Святителя Тихона Задонскаго!»

Да, развѣ, — думаю я, Святитель у насъ почиваетъ? — вѣдь онъ въ Задонскѣ! Тѣмъ не менѣе и я направляюсь вслѣдъ за другими богомольцами къ тому углу, чтобы приложиться къ мощамъ великаго Угодника Божія. Подхожу и вижу: стоитъ передо мною на возвышешеніи рака; гробовая крышка закрыта и народъ прикладывается къ ней съ великимъ благоговѣніемъ. Дошла очередь и до меня. Положилъ я передъ ракой земной поклонъ и только сталъ восходить на возвышеніе, чтобы приложиться, смотрю — открывается передо мной гробовая крышка и во всемъ святительскомъ облаченіи изъ раки подымается самъ Святитель Тихонъ. Въ благоговѣйномъ ужасѣ падаю я ницъ; и пока падаю, вижу, что это не Святитель Тихонъ, а нашъ старецъ Амвросій, и что онъ уже не стоитъ, а сидитъ и спускаетъ ноги на землю, какъ бы желая встать мнѣ навстрѣчу ...

«Ты что это?» — прогремѣлъ надо мной грозный старческій голосъ. — «Простите, батюшка, Бога ради», пролѣпеталъ я въ страшномъ испугѣ.

— «Надоѣлъ ты мнѣ со своими «простите»!» — гнѣвно воскликнулъ старецъ.

Передать невозможно, какой объялъ въ ту минуту ужасъ мое сердце, и въ ужасѣ этомъ я проснулся.

Вскочилъ я тутъ со своей койки, перекрестился ... Въ ту же минуту ударили въ колоколъ къ заутрени, и я отправился в храмъ, едва придя въ себя отъ видѣннаго и испытаннаго.

Отстоялъ я утреню, пришелъ въ келью и все думаю: чтобъ значилъ, поразившій меня сонъ? Заблаговѣстили къ ранней обѣднѣ, а сонъ у меня все не выходитъ изъ головы, — я даже и отдохнуть не прилегъ въ междучасіе между утреней и ранней обѣдней. Все, что таилось во мнѣ и угнетало мое сердце столько времени, все это отъ меня отступило, какъ будто и не бывало и только видѣнный мною сонъ одинъ занималъ всѣ мои мысли.

Послѣ ранней обѣдни я отправился въ скитъ къ старцу. Народу у него въ это утро было, кажется, еще болѣе обыкновеннаго. Кое-какъ добрался я до его келейника о. Іосифа, и говорю ему:

— «Мнѣ очень нужно батюшку видѣть».

— «Ну», — отвѣчаетъ онъ, — «врядъ ли, другъ, ты нынѣ до него доберешься: самъ видишь, сколько народу! да и батюшка что-то слабъ сегодня».

Но я рѣшилъ просидѣть хоть цѣлый день, только бы добиться батюшки. Комнатку, въ которой, изнемогая отъ трудовъ и болѣзней, принималъ народъ на благословеніе старецъ, отдѣляла отъ меня непроницаемая стѣна богомольцевъ. Казалось, что очередь до меня никогда не дойдетъ. Помыселъ мнѣ сталъ нашептывать: уйди! все равно не дождешься!... Вдругъ слышу голосъ Батюшки:

— «Иванъ» (меня въ рясофорѣ Иваномъ звали), «Иванъ, пойди скорѣй ко мнѣ сюда!»

Толпа разступилась и дала мнѣ дорогу. Старецъ лежалъ весь изнемогши отъ слабости на своемъ диванчикѣ.

«Запри дверь», сказалъ онъ мнѣ еле слышнымъ голосомъ. Я заперъ дверь и опустился на колѣни передъ старцемъ.

«Ну», сказалъ мнѣ батюшка, «а теперь разскажи мнѣ, что ты во снѣ видѣлъ!»

Я обомлѣлъ: вѣдь, о снѣ этомъ только и знали, что грудь моя и подоплека. И при этихъ словахъ, изнемогшій старецъ точно ожилъ, приподнялся на своемъ страдальческомъ ложѣ, и бодрый, и веселый сталъ спускать свои ноги съ дивана на полъ совсѣмъ такъ, какъ онъ ихъ спускалъ въ моемъ сновидѣніи. Я до того былъ пораженъ прозорливостью батюшки, особенно тѣмъ способомъ, которымъ онъ открылъ мнѣ этотъ даръ благодати Божественной, что я вновь, но уже въявѣ, пережилъ то же чувство благоговѣйнаго ужаса и упалъ головой въ ноги старца. И надъ головой услышалъ я его голосъ:

«Ты что это?»

«Батюшка», чуть слышно прошепталъ я, «простите, Бога ради!» И вновь услышалъ я голосъ старца:

«Надоѣлъ ты мнѣ со своими «простите»!»

Но не грознымъ укоромъ, какъ въ сновидѣніи, прозвучалъ надо мною голосъ батюшки, а той дивной лаской, на которую онъ одинъ и былъ способенъ, благодатный старецъ.

Я поднялъ отъ земли свое мокрое отъ слезъ лицо, а рука отца Амвросія съ отеческой нѣжностью уже опустилась на мою бѣдную голову и кроткій голосъ его ласково мнѣ выговаривалъ:

«Ну и какъ мнѣ было иначе вразумить тебя, дурака?», кончилъ такими словами свой выговоръ Батюшка.

А сонъ такъ и остался ему не разсказаннымъ; да что его было и разсказывать, когда онъ самъ собою разсказался въ лицахъ! И съ тѣхъ поръ и до самой кончины великаго нашего Старца, я помысламъ вражіимъ объ уходѣ изъ Оптиной не давалъ воли».

«Батюшка», обратился къ о. Іакову слушатель его повѣствованія, «ну, а послѣ о. Амвросія къ кому вы прибѣгаете со своими скорбями и помыслами?»

«Куда теперь ходить убогому Іакову?» — отвѣтилъ онъ на этотъ вопросъ, «храмъ Божій да келья, — только и есть у слѣпого двѣ привычныя дороги, по которымъ онъ ходитъ съ палочкой и не спотыкается. А въ большихъ скорбяхъ Самъ Богъ не оставляетъ Своею милостью. Было это, скажу я вамъ, осенью позапрошлаго года. Въ моей монашеской жизни совершилось нѣчто, что крайне разстроило весь мой духовный миръ. Въ крайнемъ смущеніи, даже въ гнѣвѣ, провелъ этотъ день, когда мнѣ эта скорбь приключилась, и въ такомъ состояніи духа достигъ я время совершенія своего келейнаго правила. Прибизительно въ девять часовъ вечера того памятнаго дня, ни мало не успокоившись и не умиротворившись, я безъ всякаго чувства, только лишь по 36-лѣтней привычкѣ, надѣлъ на себя полумантію, взялъ въ руки четки и сталъ на молитву въ святомъ углу, передъ образницей. Къ тому времени, когда со мной случилась эта скорбь, я уже почти совсѣмъ ослѣпъ — могъ видѣть только дневной свѣтъ, а предметовъ уже не видѣлъ... Такъ, вотъ, сталъ я на молитву, чтобы совершить свое правило, хочу собраться съ мыслями, хочу привести себя въ молитвенное настроеніе, но чувствую, что никакая молитва мнѣ не идетъ и не пойдетъ на умъ. Настроеніе моего духа было, приблизительно, такое же, какъ тогда, двадцать пять лѣтъ тому назадъ о чемъ я вамъ только что разсказывалъ. Но тогда живъ былъ еще о. Амвросій, думалъ я, старецъ мой отъ дня моего поступленія въ обитель, ему была дана власть надо мной, а теперь я и убогъ и совершенно одинокъ духовно — что мнѣ дѣлать? Оставалось одно: изливать свои гнѣвныя чувства въ жестокихъ словахъ негодованія, что я и дѣлалъ. Укорялъ я себя въ этомъ всячески, но остановить своего гнѣва не могъ.

И, вотъ, совершилось тутъ со мною нѣчто странное и необычайное: стоялъ я передъ образами, перебирая лѣвой рукой четки, и внезапно увидѣлъ какой-то необыкновенный ослѣпительный свѣтъ. Глазамъ моимъ представился ярко освѣщенный этимъ свѣтомъ цвѣтущій лугъ. И вижу я, что иду по этому лугу самъ, и трепещетъ мое сердце отъ прилива неизвѣданнаго еще мною сладкаго чувства мира души, радости, совершеннѣйшаго покоя и восхищенія отъ красоты и этого свѣта и этого неизобразимо-прекраснаго луга. И когда я въ восторгѣ сердечномъ созерцалъ всю радость и счастье неземной красоты этой, глазамъ моимъ въ концѣ луга представилась невѣроятно крутая, высочайшая, совсѣмъ отвѣсная гора. И пожелало мое сердце подняться на самую вершину горы этой, но я не далъ воли своему желанію, сказавъ себѣ, что человѣческими усиліями не преодолѣть страшной крутизны этой. И какъ я только помыслилъ, въ то же мгновеніе очутился на вершинѣ горы, и изъ вида моего пропалъ тотъ прекрасный лугъ, по которому я шелъ, а съ горы мнѣ открылось иное зрѣлище: насколько могъ обнять мой взоръ, открывшееся передо мной пространство, оно все было покрыто чудной рощей, красоты столь же неизобразимой человѣческимъ языкомъ, сколь и видѣнный раннѣе лугъ. И по рощѣ этой были разсѣяны храмы разной архитектуры и величины, начиная отъ обширныхъ и величественныхъ соборовъ и кончая маленькими часовнями, даже памятниками, увѣнчанными крестами. Все это сіяло отъ блеска того же яркаго, ослѣпительнаго свѣта, при появленіи котораго предстало восхищеннымъ глазамъ моимъ это зрѣлище. Дивясь великолѣпію этому, иду по горѣ и вижу, что предо мною вьется, прихотливо изгибаясь, узкая горная тропинка. И говоритъ мнѣ внутреннее чувство сердца моего: тебѣ эта тропинка хорошо знакома, — иди по ней смѣло, не заблудишься! — Я иду и, вдругъ, на одномъ изъ поворотовъ вижу: сидитъ на камнѣ незнакомый мнѣ благообразный старецъ — такихъ на иконахъ пишутъ. Я подхожу и спрашиваю:

«Батюшка, благословите мнѣ сказать, что это за удивительная такая роща и что это за храмы?»

«Это», — отвѣтилъ мнѣ старецъ, — «обители Царя Небеснаго, ихже уготова Господь любящимъ Его».

И когда говорилъ со мною старецъ, я увидѣлъ, что изъ всѣхъ этихъ храмовъ ближе всѣхъ стоитъ ко мнѣ въ этой дивной рощѣ великолѣпный, огромныхъ размѣровъ храмъ, весь залитый сіяніемъ дневного свѣта. Я спросилъ старца:

«Чей это, батюшка, храмъ?»

«Этотъ храмъ», отвѣтилъ онъ мнѣ, «Оптинскаго старца Амвросія».

Въ это мгновеніе я почувствовалъ, что изъ рукъ моихъ выпали четки и, падая, ударили меня по ногѣ.

Я очнулся.

И, какъ сталъ я въ 9 часовъ на молитву, въ томъ же положеніи я и очнулся отъ бывшаго мнѣ видѣнія: стою въ полумантіи предъ своими иконами, только стѣнные часы мои мѣрно постукиваютъ маятникомъ. Заблаговѣстили къ заутрени: былъ часъ по полуночи.

Видѣніе мое продолжалось, такимъ образомъ, четыре часа. И отпала отъ меня всякая скорбь, и со слезами возблагодарилъ я Господа, утѣшившаго меня за молитвы, того приснопамятнаго, чей храмъ въ обителяхъ Царя Небеснаго стоялъ ко мнѣ ближе всѣхъ остальныхъ видѣнныхъ мною храмовъ.

Но далеко не всѣмъ давалось видѣть старца Амвросія во время его жизни въ ореолѣ его святости и понимать всѣ его дѣйствія, какъ совершаемая по наитію Свыше. Требовалась духовная воспріимчивость. Но вотъ нѣсколько разсказовъ тѣхъ лицъ, которыя сподобились видѣть старца въ состояніи благодатнаго озаренія.

«Отецъ Амвросій не любилъ молиться на виду. Келейникъ, читавшій правило, долженъ былъ стоять въ другой комнатѣ. Читали молебный канонъ Богородицѣ. Одинъ изъ скитскихъ іеромонаховъ рѣшился въ это время подойти къ Батюшкѣ. Глаза о. Амвросія были устремлены на небо, лицо сіяло радостью, яркое сіяніе почило на немъ, такъ что этотъ священноинокъ не могъ его вынести.

Такіе случаи, когда исполненное дивной доброты лицо старца, чудесно преображалось, озаряясь благодатнымъ свѣтомъ, почти всегда происходили въ утренніе часы во время, или послѣ его молитвеннаго правила.

Однажды Старецъ съ вечера назначилъ прійти къ себѣ двумъ супругамъ, имѣвшимъ до него важное дѣло, въ тотъ часъ утра, когда онъ не начиналъ еще пріема. Они вошли къ нему въ келлію. Старецъ сидѣлъ на постелѣ въ бѣломъ монашескомъ балахонѣ и въ шапочкѣ. Въ рукахъ у него были четки. Лицо его преобразилось. Оно особенно какъ-то просвѣтлѣло, и все въ келліи его приняло видъ какой-то торжественности. Пришедшіе почувствовали трепетъ, и вмѣстѣ съ тѣмъ ихъ охватило невыразимое счастье. Они не могли промолвить слова, и долго стояли въ забытьи, созерцая ликъ старца. Вокругъ было тихо и Батюшка молчалъ. Они подошли подъ благословеніе. Онъ безмолвно осѣнилъ ихъ крестиымъ знаменіемъ. Они еще разъ окинули взоромъ эту картину, чтобы навсегда сохранить ее въ сердцѣ. Старецъ все съ тѣмъ же преображеннымъ ликомъ былъ погруженъ въ созерцаніе. Такъ они и вышли отъ него, не сказавъ ни слова.

Другой случай. Пришелъ, по обычаю, къ Старцу, въ концѣ утренняго правила его письмоводитель скитскій іеромонахъ Венедиктъ. Старецъ, отслушавъ правило, сѣлъ на свою кровать. О. Венедиктъ подходитъ подъ благословеніе, и къ великому своему удивленію, видитъ лицо Старца свѣтящимся. Но лишь только онъ получилъ благословеніе, какъ этотъ дивный свѣтъ скрылся.

Спустя немного времени, о. Венедиктъ опять подошелъ къ Старцу, когда уже тотъ находился въ другой кельѣ и занимался съ народомъ, и въ простотѣ своей спросилъ: «Или вы, Батюшка, видѣли какое видѣніе?» Старецъ не сказалъ ему ни слова, только слегка стукнулъ по головѣ его рукой: знакъ старческаго благоволенія.

Еще разсказъ вышеупомянутаго о. игумена Марка. «Въ бытность Старца въ Шамординской обители», пишетъ онъ, «однажды на Страстной недѣлѣ я, какъ готовившій къ причастію Божественныхъ Таинъ, вхожу къ нему въ келью для исповѣди, и къ изумленію моему вижу на его лицѣ полную сосредоточенность, глубокое вниманіе къ чему-то имъ созерцаемому и трепетное благоговѣніе. Лицо его при этомъ было покрыто радостнымъ румянцемъ. Увидѣвъ сіе, я поддался обратно изъ кельи, я только спустя нѣкоторое время, вошелъ къ старцу».,

А Шамординскія монахини сказываютъ, что имъ нерѣдко приходилось видѣть лицо Старца прославленнымъ неземною славою.

Преданная духовная дочь записала слѣдующее:

«Батюшка говорилъ съ кѣмъ-то въ толпѣ, и смотрѣлъ прямо на кого-то. Вдругъ я вижу, изъ глазъ его, на кого-то устремленныхъ, вышли два луча, какъ бы солнечныхъ. Я замерла на мѣстѣ. И все время такъ было, пока Старецъ смотрѣлъ на кого-то».

«Въ кельѣ его горѣли лампадки и маленькая восковая свѣчка на столикѣ. Читать мнѣ по запискѣ было темно и некогда. Я сказала, что припомнила, и то спѣша, а затѣмъ прибавила: «Батюшка, что сказать вамъ еще? Въ чемъ покаяться? — забыла». Старецъ упрекнулъ меня въ этомъ. Но вдругъ онъ всталъ съ постели, на которой лежалъ. Сдѣлавъ два шага, онъ очутился на серединѣ своей келліи. Я невольно на колѣняхъ повернулась за нимъ. Старецъ выпрямился во весь свой ростъ; поднялъ голову и воздѣлъ свои руки кверху, какъ бы въ молитвенномъ положеніи. Мнѣ представилось въ это время, что стопы его отдѣлились отъ пола. Я смотрѣла на освѣщенную его голову и лицо. Помню, что потолка въ кельѣ какъ будто не было, онъ разошелся, а голова Старца, какъ бы ушла вверхъ. Это мнѣ ясно представлялось. Черезъ минуту Батюшка наклонился надо мной, изумленной видѣннымъ, и, перекрестивъ меня, сказалъ слѣдующія слова: «Помни, вотъ до чего можетъ довести покаяніе. Ступай». Я вышла отъ него шатаясь и всю ночь проплакала о своемъ неразуміи и нерадѣніи. Утромъ намъ подали лошадей и мы уѣхали. При жизни старца я никому не смѣла разсказать этого. Онъ мнѣ разъ навсегда запрѣтилъ говорить о подобныхъ случаяхъ, сказавъ съ угрозою: «А то лишишься моей помощи и благодати».

 

Hosted by uCoz