Глава XI.

Константинъ Николаевичъ Леонтьевъ.

(1831-1891).

Константинъ Николаевичъ Леонтьевъ нашелъ покой и умиротвореніе у ногъ старца Амвросія, какъ раньше у ногъ старца Макарія — другой оптинецъ — Иванъ Васильевичъ Кирѣевскій.

Это были совершенно различные люди: Кирѣевскій былъ воплощеніемъ кротости и внутренней гармоніи, Леонтьевъ, наоборотъ, при личной глубокой добротѣ, былъ съ молодыхъ лѣтъ обуреваемъ многими страстями, на борьбу съ которыми ушла вся его зрѣлая жизнь. Началомъ этому послужило чудо исцѣленія его отъ холеры въ Салоникахъ. Онъ тогда же хотѣлъ принять монашество, но аѳонскіе старцы о.о. Іеронимъ и Макарій не согласились его постричь, находя это преждевременнымъ. Медикъ, дипломатъ, философъ, литераторъ и подъ конецъ — монахъ, К. Н. былъ человѣкомъ исключительной глубины и блеска ума, и, какъ о немъ выразился Бердяевъ: «К. Леонтьевъ былъ необычайно свободный умъ, одинъ изъ самыхъ свободныхъ русскихъ умовъ, ничѣмъ не связанный, совершенно независимый». Между тѣмъ онъ при жизни не встрѣтилъ въ русскомъ обществѣ ни признанія, ни пониманія. «Можетъ быть, послѣ моей смерти обо мнѣ заговорятъ», сказалъ онъ, «а, вѣроятно, теперь на землѣ слава была бы мнѣ не полезна, и Богъ ее мнѣ не далъ». Розановъ выразился о немъ такъ: «Прошелъ великій мужъ по Руси и легъ въ могилу. Ни звука при немъ о немъ. Карканьемъ воронъ онъ встрѣченъ и провоженъ». Какая же была тому причина? Тотъ же Розановъ въ той же статьѣ въ «Новомъ Времени», посвященной вышедшему тогда сборнику по случаю 20-лѣтія со дня его смерти, говоритъ о немъ слѣдующее: «Вотъ эта нравственная чистота Леонтьева — что-то единственное въ нашей литературѣ! Всѣ (почти и великіе!) писатели имѣютъ несчастное и уничижительное свойство быть нѣсколько «себѣ на умѣ», юлить между Сциллою и Харибдою, между душей своей и массою публики, между литературнымъ кружкомъ, къ коему принадлежатъ, и ночными своими думами «про себя»: ничего подобнаго не было у Леонтьева съ его «иду на васъ». Онъ шелъ сразу на всѣхъ!

Константинъ Николаевичъ Леонтьевъ.

По образованію онъ былъ медикъ и прикладывалъ спеціально патологическія наблюденія и наблюдательность въ явленіяхъ міровой жизни и прежде всего, будучи эстетомъ, онъ понималъ всѣ явленія пошлости и измельчанія, какъ симптомы конца и увяданія культуры. «К. Леонтьевъ», говорилъ въ 1926 г. Бердяевъ*{{Николай Бердяевъ. Константинъ Леонтьевъ. YMCA PRESS (1926), стр. 268.}}), «уже болѣе 50 лѣтъ тому назадъ открылъ то, что теперь на Западѣ по-своему открываетъ Шпенглеръ». И далѣе говоритъ Бердяевъ о Леонтьевѣ: «Онъ острѣе и яснѣе другихъ почувствовалъ антихристову природу революціоннаго гуманизма съ его истребляющей жаждой равенства».

Знаменитая теорія о «Тріединомъ процессѣ развитія» жизни государства блестяще изложена Леонтьевымъ въ лучшихъ философскихъ публицистическихъ произведеніяхъ его — въ «Византизмѣ и славянствѣ» (1875) и посмертномъ «Среднемъ европейцѣ, какъ идеалѣ и орудіи всемірнаго разрушенія».

Иногда онъ надѣется, что послѣ того, какъ человѣчествомъ будетъ испытана «горечь соціалистическаго устройства», въ немъ начнется глубокая духовная, религіозная реакція, и тогда въ самой наукѣ явится «чувство своего практическаго безсилія, мужественное покаяніе и смиреніе передъ правотой сердечной мистики и вѣры». Но въ годъ своей смерти, въ статьѣ «Надъ могилой Пазухина», онъ крайне пессимистически выражаетъ взглядъ на будущее: «... Русское общество и безъ того довольно эгалитарное по привычкамъ, помчится еще быстрѣе всякаго другого по смертному пути всесмѣшенія и — кто знаетъ? — подобно евреямъ, не ожидавшимъ, что изъ нѣдръ ихъ выйдетъ Учитель Новой Вѣры, — и мы, неожиданно, лѣтъ черезъ 100 какихъ нибудь, изъ нашихъ государственныхъ нѣдръ, сперва безсословныхъ, а потомъ безцерковныхъ, или уже слабо церковныхъ, — родимъ... антихриста?».

Леонтьевъ былъ человѣкомъ строго православнымъ, исповѣдуя византійское, филаретовское, оптинское православіе. И спрашивается, можетъ ли нѣчто отличное отъ этого православія называться по справедливости «православнымъ»?

Леонтьевъ говоритъ: «Византійскому Православію выучили меня вѣрить и служить знаменитые аѳонскіе Духовники Іеронимъ и Макарій... Лично хорошимъ, благочестивымъ и добродѣтельнымъ христіаниномъ, конечно, можно быть и при филаретовскомъ и при хомяковскомъ оттѣнкѣ въ Православіи; и были и есть таковые... А вотъ уже святымъ нѣсколько вѣрнѣе можно стать на старой почвѣ, филаретовской, чѣмъ на новой славянофильской почвѣ». Приведя эти слова, Бердяевъ отъ себя добавляетъ: «Образъ св. Серафима, — совсѣмъ не византійскій и не филаретовскій, опровергаетъ Леонтьевъ» (стр. 238) и «своеобразія русскаго православія онъ не видѣлъ. Онъ (Леонтьевъ) не зналъ бѣлаго христіанства св. Серафима, Христіанства Воскресенія» (стр. 206). Мы же въ настоящемъ изложеніи достаточно показали какая живая связь существовала между м. Филаретомъ и преп. Серафимомъ черезъ посредничество его ученика намѣстника Лавры о. Антонія. А еще ранѣе показано вліяніе на преп. Серафима аскетической византійской литературы.

Гдѣ же признаки «своеобразія въ русскомъ православіи»? Гдѣ же расхожденіе между серафимовымъ и филаретовскимъ православіемъ?

Держась православнаго ученія, Леонтьевъ отвергалъ хиліазмъ, какъ церковную ересь. Между тѣмъ, вѣра въ Царствіе Божіе на землѣ, основанная на мечтательной любви къ всечеловѣчеству, стала послѣ пушкинской рѣчи Достоевскаго общимъ моднымъ вѣрованіемъ. Леонтьевъ назвалъ эту восторженную любовь — «розовой любовью». Этого ему до сихъ поръ простить не могутъ. Ему приписываютъ будто онъ вообще отвергалъ любовь къ Богу и основывался въ дѣлѣ спасенія, руководствуясь лишь животнымъ страхомъ передъ адскими мученіями. Въ письмѣ къ одному студенту Леонтьевъ пишетъ о своемъ обращеніи: «пришла, наконецъ, неожиданная минута, когда я, до сихъ поръ вообще смѣлый, почувствовалъ незнакомый мнѣ дотолѣ ужасъ, а не просто страхъ. Этотъ ужасъ былъ въ одно и то же время и ужасъ грѣха и ужасъ смерти. А до той поры я ни того ни другого не чувствовалъ. Черта завѣтная была пройдена. Я сталъ бояться и Бога и Церкви. Съ теченіемъ времени физическій страхъ прошелъ, духовный остался и все возрасталъ». Страхъ Божій обязателенъ для всѣхъ христіанъ. Только у великихъ святыхъ совершенная любовь изгоняетъ страхъ.

Непризнанный никѣмъ, кромѣ нѣсколькихъ ближайшихъ друзей, измученный и больной, Леонтьевъ нашелъ душевный покой, поселившись въ Оптиной Пустыни въ усадьбѣ построенной бывшимъ ученикомъ старца Льва и составившаго его жизнеописаніе — архіепископомъ Ювеналіемъ. Годы жизни въ Оптиной Пустыни были самыми мирными и покойными въ его жизни и даже плодотворными въ смыслѣ его писаній. Здѣсь можно привести четверостишье изъ «Пророка» Лермонтова:

Посыпалъ пепломъ я главу,
Изъ городовъ бѣжалъ я нищiй,
И вотъ въ пустынѣ я живу,
Какъ птицы, даромъ Божьей пищи.

Здѣсь его духовникомъ и руководителемъ былъ о. Климентъ Зедергольмъ, сынъ пастора, магистръ греческой словесности. Послѣ его кончины, Леонтьевъ составилъ о немъ прекрасную монографію. Лишившись друга и духовника, онъ сталъ непосредственнымъ духовнымъ сыномъ старца Амвросія. Въ 1891 г. старецъ Амвросій постригъ его въ монашество съ именемъ Климента и отправилъ на жительство въ Троице-Сергіеву Лавру, зная что о. Климентъ неспособенъ подвизаться въ Оптиной Пустыни въ качествѣ рядового оптинскаго монаха, выполняя всѣ возложенныя послушанія. Прощаясь съ о. Климентомъ, старецъ Амвросій сказалъ ему: «мы скоро увидимся». Старецъ скончался 10-го октября 1891 г., а 12 ноября того же года послѣдовалъ за нимъ его постриженникъ о. Климентъ. Онъ умеръ отъ воспаленія легкихъ.

 

Hosted by uCoz