VI. СТАРЕЦЪ ВАРСОНОФІЙ И ЛЕВЪ ТОЛСТОЙ.

а. Бесѣда Старца Варсонофія съ С. А. Нилусомъ.
б. Истоки душевной катастрофы Л. Н. Толстого.

а. Бесѣда Старца Варсонофія съ С. А. Нилусомъ.*

*{{По книгѣ С. А. Нилуса «На Берегу Божьей Рѣки», т. 1-й, Сергіевъ Посадъ, 1916 г., стр. 86-90.}}

«Ходили вчера вмѣстѣ съ женою въ скитъ, къ нашему духовнику и старцу, скитоначальнику, игумену, о. Варсонофію.

Передъ тѣмъ, какъ идти въ скитъ, я прочелъ въ «Московскихъ Вѣдомостяхъ» статью Кирѣева, въ которой авторъ приходитъ къ заключенію, что, въ виду все болѣе учащающихся случаевъ отпаденія отъ православія въ иныя вѣры, и даже въ язычество, обществу вѣрныхъ настоитъ необходимость поставить между собой и отступниками рѣзкую грань и выйти изъ всякаго общенія съ ними. Въ концѣ этой статьи Кирѣевъ сообщаетъ о слухѣ, будто-бы одинъ изъ наиболѣе видныхъ нашихъ отступниковъ имѣетъ намѣреніе обратиться вновь къ Церкви...

Не Толстай ли?

Я сообщилъ объ этомъ о. Варсонофію.

— «Вы думаете на Толстого?» — спросилъ Батюшка: «Сомнительно! Гордъ очень. Но если это обращеніе состоится, я вамъ разскажу тогда нѣчто, что только одинъ грѣщный Варсонофій знаетъ. Мнѣ, вѣдь, одно время довелось быть духовникомъ сестры его, Маріи Николаевны, что живетъ монахиней въ Шамординой».

— «Батюшка, не то ли, что и я отъ нея слышалъ?»

— «А что вы слышали?»

— «Да про смерть брата Толстого, Сергѣя Николаевича, и про сонъ Маріи Николаевны».

— «А ну-ка разскажите!» — сказалъ Батюшка. Вотъ что я слышалъ лично отъ Маріи Николаевны Толстой осенью 1904 года:

— «Когда нынѣшнею осенью», говорила мнѣ Марія Николаевна: «заболѣлъ къ смерти братъ нашъ Сергѣй, то о болѣзни его дали мнѣ знать въ Шамордино, и брату Левочкѣ, въ Ясную Поляну. Когда я пріѣхала къ брату въ имѣніе, то тамъ уже застала Льва Николаевича, не отходившаго отъ одра больного. Больной, видимо, умиралъ, но сознаніе было совершенно ясно, и онъ могъ говорить обо всемъ. Сергѣй всю жизнь находился подъ вліяніемъ и, можно сказать, обаяніемъ Льва Николаевича, но въ атеизмѣ и кощунствѣ, кажется, превосходилъ брата. Передъ смертью же его, что-то таинственное совершилось въ его душѣ, и бѣдную душу эту неудержимо повлекло къ Церкви. И, вотъ у постели больного, мнѣ пришлось присутствовать при такомъ разговорѣ между братьями:

— «Братъ», обращается неожиданно Сергѣй къ Льву Николаевичу: «какъ думаешь ты: не причаститься ли мнѣ?»

Я со страхомъ взгянула на Левушку. Къ великому моему изумленію и радости, Левъ Николаевичъ, не задумываясь ни минуты, отвѣтилъ:

— «Это ты хорошо сдѣлаешь, и чѣмъ скорѣе, тѣмъ лучше!»

И вслѣдъ за этимъ самъ Левъ Николаевичъ распорядился послать за приходскимъ священникомъ.

Необыкновенно трогательно и чистосердечно было покаяніе брата Сергѣя, и онъ, причастившись, тутъ же вслѣдъ и скончался, точно одного только этого и ждала душа его, чтобы выйти изъ изможденнаго болѣзнью тѣла.

И послѣ этого, мнѣ пришлось быть свидѣтельницей такой сцены: въ день кончины брата Сергѣя, вижу, изъ комнаты его вдовы, взволнованный и гнѣвный, выбѣгаетъ Левъ Николаевичъ и кричитъ мнѣ:

— «Нѣтъ?! ты себѣ представь только, до чего она ничего не понимаетъ! — Я, говоритъ, рада что онъ причастился: по крайности, отъ поповъ теперь придирокъ никакихъ не будетъ! Въ исповѣди и причастіи она только эту сторону и нашла!»

И долго еще послѣ этого не могъ успокоиться Левъ Николаевичъ и, какъ только проводилъ тѣло брата до церкви — въ церковь онъ, какъ отлученный, не вошелъ — тотчасъ же и уѣхалъ къ себѣ въ Ясную Поляну.

Когда я вернулась съ похоронъ брата Сергѣя, къ себѣ въ монастырь, то вскорѣ мнѣ было не то сонъ, не то видѣніе, которое меня поразило до глубины душевной, Совершивъ обычное свое келейное правило, я не то задремала, не то впала въ какое-то особое состояніе между сномъ и бодрствованіемъ, которое у насъ, монаховъ, зовется тонкимъ сномъ. Забылась я, и вижу... Ночь. Рабочій кабинетъ Льва Николаевича. На письменномъ столѣ лампа подъ темнымъ абажуромъ. За письменнымъ столомъ, облокотившись, сидитъ Левъ Николаевичъ, и на лицѣ его отпечатокъ такого тяжкаго раздумья, такого отчаянія, какого я еще никогда у него не видѣла... Въ кабинетѣ густой, непроницаемый мракъ; освѣщено только то мѣсто на столѣ и лицѣ Льва Николаевича, на которое падаетъ свѣтъ лампы. Мракъ въ комнатѣ такъ густъ, такъ непроницаемъ, что кажется даже, какъ будто, чѣмъ-то наполненнымъ, насыщеннымъ чѣмъ-то, матеріализованнымъ... И, вдругъ, вижу я, раскрывается потолокъ кабинета, и откуда-то съ высоты начинаетъ литься такой ослѣпительно-чудный свѣтъ, какому нѣтъ на землѣ и не будетъ никакого подобія; и въ свѣтѣ этомъ является Господь Іисусъ Христосъ, въ томъ его образѣ, въ которомъ Онъ написанъ въ Римѣ, на картинѣ видѣнія святого мученика архидіакона Лаврентія: пречистыя руки Спасителя распростерты въ воздухѣ надъ Львомъ Николаевичемъ, какъ бы отнимая у незримыхъ палачей орудія пытки. Это такъ и на той картинѣ написано. И льется, и льется на Льва Николаевича свѣтъ неизобразимый, но онъ, какъ будто, его и не видитъ... И хочется мнѣ крикнуть брату: Левушка, взгляни, да взлгяни же наверхъ!... И, вдругъ, сзади Льва Николаевича, — съ ужасомъ вижу, — изъ самой гущины мрака начинаетъ вырисовываться и выдѣляться иная фигура, страшная, жестокая, трепетъ наводящая: и фигура эта, простирая сзади обѣ свои руки на глаза Льва Николаевича, закрываетъ отъ нихъ свѣтъ этотъ дивный. И вижу я, что Левушка мой дѣлаетъ отчаянныя усилія, чтобы отстранить отъ себя эти жестокія, безжалостныя руки...

... На этомъ я очнулась и, какъ очнулась, услыхала, какъ бы внутри меня, говорящій голосъ:

— «Свѣтъ Христовъ, просвѣщаетъ всѣхъ!» Таковъ разсказъ, который я лично слышалъ изъ устъ графини Маріи Николаевны Толстой, въ схимонахиняхъ Маріи.

— «Не это ли вы мнѣ хотѣли разсказать, Батюшка?» — спросилъ я о. Варсонофія. Батюшка сидѣлъ, задумавшись, и ничего мнѣ не отвѣтилъ. Вдругъ онъ поднялъ голову, и заговорилъ:

— «Толстой —Толстымъ! Что будетъ съ нимъ, одинъ Господь вѣдаетъ. Покойный великій старецъ Амвросій говорилъ той же Марьѣ Николаевнѣ въ отвѣтъ на скорбь ея о братѣ: «у Бога милости много: Онъ, можетъ быть, и твоего брата проститъ. Но для этого ему нужно покаяться и покаяніе свое принести передъ цѣлымъ свѣтомъ. Какъ грѣшилъ на цѣлый свѣтъ, такъ и каяться передъ нимъ долженъ. Но, когда говорятъ о милости Божіей люди, то о правосудіи Его забываютъ, а, между тѣмъ Богъ не только милостивъ, но и правосуденъ.

Подумайте только: Сына Своего Единороднаго, возлюбленнаго Сына Своего, на крестную смерть отъ руки твари, во исполненія правосудія отдалъ! Вѣдь тайнѣ этой преславной и предивной не только земнородные дивятся, но и все воинство небесное постичь глубины этого правосудія и соединенной съ нимъ любви и милости не можетъ. Но страшно впасть въ руцѣ Бога Живаго! Вотъ сейчасъ передъ Вами, былъ у меня одинъ священникъ изъ Жиздринскаго уѣзда и сказывалъ, что у него на этихъ дняхъ въ приходѣ произошло. Былъ собранъ у него сельскій сходъ; на немъ священникъ, съ прихожанами своими, обсуждалъ вопросъ о постройкѣ церкви-школы. Вопросъ этотъ обсуждался мирно, и уже было пришли къ соглашенію, поскольку обложить прихожанъ на это дѣло. Какъ вдругъ, одинъ изъ членовъ схода, зараженный революціонными идеями, сталъ кощунственно и дерзко поносить Церковь, духовенство, и даже произнесъ хулу на Самаго Бога. Одинъ изъ стариковъ, бывшихъ на сходѣ, остановилъ богохульника словами:

— «Что ты сказалъ-то! Иди скорѣе къ батюшкѣ, кайся, чтобы не покаралъ тебя Господь за твой нечестивый языкъ: Богъ поругаемъ не бываетъ».

— «Много мнѣ твой Богъ сдѣлаетъ,» — отвѣтилъ безумецъ, «если бы Онъ былъ, то Онъ бы мнѣ за такіе слова языкъ вырвалъ. А я — смотри — цѣлъ, и языкъ мой цѣлъ. Эхъ вы, дурачье, дурачье! Оттого, что глупы вы, оттого-то попы и всякій, кому не лѣнь, и ѣздять на вашей шеѣ».

— «Говорю тебѣ», возразилъ ему старикъ: «ступай къ батюшкѣ каяться, пока не поздно, а то плохо тебѣ будетъ!»

Плюнулъ на эти рѣчи кощунникъ, выругался сквернымъ словомъ, и ушелъ со сходки домой. Путь ему лежалъ черезъ полотно желѣзной дороги. Задумался онъ что-ли, или отвлечено было чѣмъ-нибудь его вниманіе, только не успѣлъ онъ перешагнуть перваго рельса, какъ на него налетѣлъ поѣздъ, и прошелъ черезъ него всѣми вагонами. Трупъ кощунника нашли съ отрѣзанной головой, и изъ обезображенной головы этой торчалъ, свѣсившись на сторону, огромный, непомѣрно-длинный языкъ.

«Такъ покаралъ Господь кощунника... И сколько такихъ случаевъ» — добавилъ къ своему разсказу батюшка: «проходятъ, какъ бы незамѣченными для, такъ называемой, большой публики, той, что только однѣ газеты читаетъ: но ихъ слышитъ и имъ внимаетъ простое народное сердце и сердце тѣхъ, — увы, немногихъ! — кто рожденъ отъ одного съ нимъ духа. Это истинныя знаменія и чудеса православной живой вѣры; ихъ знаетъ народъ, и ими во всѣ времена поддерживалась и укрѣплялась народная вѣра. То, что отступники зовутъ христіанскими легендами, на самомъ дѣлѣ, суть факты ежедневной жизни. Умѣй, душа, примѣчать только эти факты и пользоваться ими, какъ маяками бурнаго житейскаго моря, по пути въ царство небесное. Примѣчайте ихъ и вы, Сергѣй Александровичъ» — сказалъ мнѣ нашъ старецъ, провожая меня изъ кельи и напутствуя своимъ благословеніемъ.

О, рѣка моя Божья! О, источники воды живой, гремучимъ ключемъ бьющіе изъ-подъ камня Оптинской старческой вѣры!...

б. Истоки душевной катастрофы Л. Н. Толстого.

(Выдержка изъ книги Ив. Мих. Концевича).

Эта книга была написана съ цѣлью противостать клеветникамъ старца о. Варсонофія, утверждавшихъ будто онъ былъ отправленъ въ Астапово къ умиравшему Толстому не въ качествѣ добраго пастыря, а какъ правительственный агентъ съ цѣлью вынудить Толстого принести церковное покаяніе. Вотъ какъ пишетъ Маклаковъ въ 31-ой тетради журнала «Возрожденіе» за январь-февраль 1954 г.: «Когда въ Астаповѣ Толстой умиралъ, и къ нему пріѣзжали туда представители Церкви, какъ будто для того, чтобы его въ лоно Церкви вернуть, они имъ не были приняты... Изъ постановленія Сѵнода объ «отлученіи» для всѣхъ было ясно, что къ умиравшему ихъ приводило не христіанское чувство, а желаніе представить свое посѣщеніе, какъ покаяніе Толстого, то есть тоже самое чувство, которое теперь диктуетъ совѣтскимъ властямъ ихъ старанія Добиваться отъ подсудимыхъ признанія. Отъ Толстого такого притворства ожидать было нельзя» (стр. 154).

Толстой покидаетъ Шамордино въ концѣ октябоя 1910 года...

«Вся жизнь Толстого», пишетъ И. М. Концевичъ, «прошла въ скитаніяхъ по безплоднымъ пустынямъ отвлеченнаго разума, въ напрасныхъ поискахъ истины, и теперь, въ послѣднія минуты, онъ надѣялся, почерпнуть изъ этого благодатнаго источника той живой воды, которой такъ жаждала истомившаяся, мятущаяся его душа. Но не сбылись эти послѣднія надежды.

Еще 30 октября вечеромъ въ Шамординой Л. Н. Толстой «жаловался на нѣкоторую слабость и недомоганіе, но, тѣмъ не менѣе, 31-го утромъ, несмотря на дурную погоду, въ сопровожденіи своей дочери и ея подруги В. М. Ѳеоктистовой, пріѣхавшихъ къ нему наканунѣ, и Д. П. Маковицкаго, который его сопровождалъ все время, уѣхалъ на лошадяхъ въ Козельскъ (18 верстъ оттуда по Рязанско-Уральской желѣзной дорогѣ по направленію на Богоявленскъ), чтобы далѣе слѣдовать въ Ростовъ на Дону... Въ виду лихорадочнаго состоянія Льва Николаевича рѣшено было оставить поѣздъ и высадиться на ближайшей большой станціи. Этой станціей оказалось Астапово. (Выписка изъ «Протокола» за подписью врачей, «Новое Время» № 12454 12 ноября 1910 г.)

Согласно этому же протоколу Толстой былъ уже такъ слабъ, что съ трудомъ дошелъ до кровати. Здѣсь онъ сдѣлалъ разныя распоряженія, и затѣмъ съ нимъ произошелъ непродолжительный, около минуты, припадокъ судороги въ лѣвой рукѣ и лѣвой половинѣ лица, сопровождавшійся обморочнымъ состояніемъ.

По всѣмъ даннымъ тѣ «распоряженія», о которыхъ упоминаетъ рапортъ врачей, включаетъ въ себя и отправку телеграммы въ Оптину съ вызовомъ старца Іосифа. Но вызовъ Толстымъ старца былъ скрытъ Толстовцами отъ русской общественности. Открылось это только въ 1956 году, когда на страницахъ «Владимірскаго Вѣстника» игуменъ Иннокентій разсказалъ подробно объ этомъ. Какъ работающему въ канцеляріи, ему было извѣстно все, что черезъ нее проходило. Вотъ что онъ разсказываетъ:

«Спустя немного времени по отъѣздѣ графа изъ Шамордина, въ Оптиной была получена телеграмма со станціи Астапово съ просьбой немедленно прислать къ больному графу старца Іосифа. По полученіи телеграммы былъ собранъ совѣтъ старшей братіи монастыря: настоятель — архимандритъ Ксенофонтъ, настоятель скита, онъ же старецъ и духовникъ всего братства монастыря, — игуменъ Варсонофій, казначей — іеромонахъ Иннокентій, экономъ — іеромонахъ Палладій, благочинный — іеромонахъ Ѳеодотъ, ризничiй — іеромонахъ Ѳеодосій, уставщикъ — іеромонахъ Исаакій, впослѣдствіи настоятель, іеромонахъ Сергій, іеромонахъ Исаія — бывшій келейникъ старца Амвросія, завѣдующій больницей, монастырскій врачъ іеромонахъ Пантелеимонъ, письмоводитель — монахъ Эрастъ и другіе. На этомъ совѣтѣ рѣшено было, вмѣсто старца Іосифа, который въ это время по слабости силъ не могъ выходить изъ келліи, командировать старца игумена Варсонофія въ сопровожденіи іеромонаха Пантелеимона. Но, какъ извѣстно, окруженіемъ Толстого, они не были допущены къ больному, несмотря на всѣ усилія съ ихъ стороны. Когда старца Варсонофія окружили корреспонденты газетъ и журналовъ и просили: «Ваше интервью, батюшка!», Старецъ имъ отвѣтилъ: «Вотъ мое интервью, такъ и напишите: хотя онъ и Левъ, но не могъ разорвать кольца той цѣпи, которою сковалъ его сатана».

Вызовъ Толстымъ старца подтверждается и воспоминаніями служащаго Рязано-Уральской желѣзной дороги Павлова, напечатанными въ «Православной Руси» (№ 11, 1956). Онъ разсказываетъ, что на станціи Астапово служилъ буфетчикомъ добрый знакомый семьи Павловыхъ — Сергѣй Моревичъ, человѣкъ пожилой, обликомъ похожій на Толстого и самъ ярый толстовецъ, организаторъ кружка, ѣздившій съ этимъ кружкомъ ежегодно на сѣнокосъ въ Ясную Поляну. Вотъ слова Сергѣя Моревича: «Фактъ посѣщенія Толстымъ Оптиной Пустыни и вызова старца былъ взрывомъ бомбы въ толстовскомъ кружкѣ, который не могъ выдержать этого удара и распался». Изъ этого вытекаетъ, что телеграмма Толстого о вызовѣ старца стала общеизвѣстной среди служащихъ въ Астаповѣ, а затѣмъ и среди прочихъ служащихъ-толтовцевъ по всей линіи желѣзной дороги.

Не могла этого не знать и вся газетная пресса, но очевидно, лѣвая цензура рѣшила это замоячать, какъ фактъ, развѣнчивающій ихъ божество...

Присланный властями на станцію Астапово жандармскій ротмистръ Савицкій совсѣмъ не разобрался въ обстановкѣ, и его донесенія страдаютъ ошибками и вымыслами... Не соотвѣтствуетъ ни облику оптинскаго старца Варсонофія, ни другимъ историческимъ даннымъ и то, что Савицкій приписываетъ ему въ своемъ рапортѣ.

По его словамъ о. Варсонофій написалъ письмо Александрѣ Львовнѣ, въ которомъ онъ предупреждалъ, что никакихъ, способныхъ волновать Толстого, разговоровъ о религіи не будетъ, и что если бы онъ услышалъ отъ Толстого только одно слово «каюсь», то въ силу своихъ полномочій, считалъ бы его отказавшимся отъ своего «лжеученія» и напутствовалъ бы его передъ смертію, какъ православнаго. Все это невѣрно.

Въ дѣйствительности о. Варсонофій пріѣхалъ именно для бесѣды съ Толстымъ, на чемъ онъ и настаивалъ въ своемъ письмѣ къ Александрѣ Львовнѣ, послѣ того, какъ онъ получилъ отъ нея отказъ въ просьбѣ допустить его къ больному. Приведемъ его слова: «Почтительно благодарю Ваше Сіятельство за письмо ваше, въ которомъ пишете, что воля родителя вашего и для всей семьи вашей поставляется на первомъ планѣ. Но вамъ, графиня, извѣстно, что графъ выражалъ сестрѣ своей, а вашей тетушкѣ, монахинѣ матери Маріи, желаніе видѣть насъ и бесѣдоватъ съ нами».

Бесѣда была необходима, потому что, «когда человѣкъ вознамѣрится оставить богохульное ученіе, и принять ученіе, содержимое Православной Церковью, то онъ обязанъ по правиламъ Православной Церкви предать анаѳемѣ лжеученіе, которое онъ доселѣ содержалъ во враждѣ къ Богу, въ хулѣ на Святаго Духа, въ общеніи съ сатаной». (Еп. Игнатій Брянчани,новъ, т. III, стр. 85).

Таковы были взгляды о. Варсонофія на условія локаянія Толстого. Онъ ихъ выразилъ въ бесѣдѣ съ С. А. Нилусомъ, приводя слова старца Амвросія: «Какъ грѣшилъ на весь свѣтъ, такъ и каяться передъ нимъ долженъ».

Какъ видно изъ этихъ словъ, а также изъ приведеннаго письма, о. Варсонофій не могъ и не собирался ограничиться однимъ словомъ «каюсь» въ силу какихъ-то полномочій — очевидно Сѵнода, — какъ приписываетъ ему Савицкій.

Что касается свидѣтельства Савицкаго будто о. Игуменъ «по секрету» сообщилъ ему, что онъ присланъ Сѵнодомъ, то теперь уже окончательно выяснилось, что это выдумка. По свидѣтельству Ксюнина въ его книжкѣ «Уходъ Толстого», изданной въ Берлинѣ послѣ революціи, самъ о. Варсонофій въ Оптиной Пустыни въ 1910 г. говорилъ ему о неправильности утвержденія многихъ, будто старецъ ѣздилъ въ Астапово по распоряженію Сѵнода. Того же мнѣнія придерживался и писатель Бунинъ въ своемъ «Освобожденіи Толстого»: «Приказъ изъ Петербурга, выходитъ, такимъ образомъ, «выдумкой», выводитъ онъ свое заключеніе послѣ разбора этого вопроса. «Но что было бы, если бы Александра Львовна допустила его (старца) къ отцу?» спрашиваетъ дальше Бунинъ. «Можно предположить примиреніе съ Церковью», полагаетъ онъ. Будучи вольнодумцемъ, Бунинъ все же готовъ разсуждать безпристрастно. Иначе толкуетъ В. М. Маклаковъ: «Возрожденіе» (январь-февраль 1954 г.) — мотивы присутствія священника въ Астаповѣ, когда умиралъ Толстой. Въ этой статьѣ Маклаковъ не останавливается передъ извращеніемъ всѣмъ извѣстныхъ обстоятельствъ и событій, сопровождавшихъ смерть Толстого. Окруженіе скрыло отъ умирающаго прибытіе о. Варсонофія изъ боязни, что Толстой отречется отъ своего ученія. Между тѣмъ Маклаковъ утверждаетъ будто самъ Толстой отказалъ въ пріемѣ: «Онъ — Толстой — не принялъ ихъ» — представителей Церкви.

Ненависть къ Церкви настолько ослѣпляетъ Маклакова, что онъ уже переходитъ границы здраваго смысла и своей явной ложью и клеветой желаетъ унизить Церковь, а ея врага — толстовство реабилитировать, такъ какъ этому послѣднему бѣгство Толстого въ Оптину и, въ особенности, телеграмма, нанесли непоправимый ударъ.

«Тайна» вызова старца Толстымъ была крѣпко запечатана, и кто бы могъ подумать, что черезъ пятьдесятъ лѣтъ она раскроется.

Итакъ, пастырь добрый, истинный служитель Христовъ стоялъ у дверей Толстого въ Астаповѣ. Неудачу, постигшую его, онъ пережилъ тяжело: «О. Варсонофію всегда было трудно разсказывать объ этомъ, онъ очень волновался», вспоминаетъ его ученикъ — о. Василій Шустинъ въ своихъ воспоминаніяхъ.

Въ заключеніе приводимъ отрывокъ изъ книги Ксюнина «Уходъ Толстого», передающій бесѣду старца объ этомъ: «Меня проводили къ о. Варсонофію, ѣздившему въ Астапово съ о. Пантелеимономъ, котораго сестра Толстого называла «хорошимъ врачемъ». Вотъ низкая калитка скита, около которой въ послѣдній разъ стоялъ Толстой. Два раза подходилъ: думалъ войти, или не войти, Толстой, пріѣхавшій въ скитъ за тишиной. За палисадникомъ домикъ съ крытой галлереей, а въ домикѣ комната съ низкимъ потолкомъ. Въ углу большой образъ Спасителя въ терновомъ вѣнцѣ. Передъ образомъ лампада, наполняющая келлію блѣднымъ свѣтомъ. О. Варсонофій, теперешній скитоначальникъ, глубокій старецъ съ длинной бѣлой бородой, съ безкровнымъ лицомъ и бездомными, свѣтлыми, отрѣшенными отъ міра глазами...

«Келейникъ объяснилъ старцу зачѣмъ я пріѣхалъ. Старецъ стоялъ на молитвѣ. Онъ по двѣнадцати часовъ сряду стоитъ на колѣняхъ. Поднялся и вышелъ, несмотря на поздній часъ. «Ѣздилъ я въ Астапово», говоритъ тихимъ голосомъ о. Варсонофій, «не допустили къ Толстому. Молилъ врачей, родныхъ, ничего не помогло... Желѣзнымъ кольцомъ сковало покойнаго Толстого, хотя и Левъ былъ, но ни разорвать кольца, ни выйти изъ него не могъ... Пріѣзду его въ Оптину мы, признаться, удивились. Гостиникъ пришелъ ко мнѣ и говоритъ, что пріѣхалъ Левъ Николаевичъ Толстой и хочетъ повидаться со старцами. «Кто тебѣ сказалъ?» спрашиваю. «Самъ сказалъ». Что же, если такъ, примемъ его съ почтеніемъ и радостью. Иначе нельзя. Хоть Толстой былъ отлученъ, до разъ пришелъ въ скитъ, иначе нельзя. У калитки стоялъ, а повидаться такъ и не пришлось. Спѣшно уѣхалъ... А жалко... Какъ я понимаю, Толстой искалъ выхода, мучился, чувствовалъ, что передъ нимъ выростаетъ стѣна». Старецъ Варсонофій помолчалъ, потомъ добавилъ «А что изъ Петербурга меня посылали въ Астапово, это невѣрно. Хотѣлъ напутствовать Толстого: вѣдь самъ онъ пріѣзжалъ въ Оптину, никто его не тянулъ» (Ксюнинъ).

 

Hosted by uCoz