VII. «ОСЕНЬ». ОПТИНСКАЯ СМУТА И КОНЧИНА СТАРЦА.

Вѣтеръ, дождь и холодъ
И мятежъ души и голодъ,
И былого думы и мечты
Какъ съ деревьевъ спадшіе листы...

Трустна эта жизнь земная!
Но за это же есть другая —
Область вѣчнаго блаженства — рая,
Царства невечерней красоты!

Приступая къ послѣдней главѣ житія старца Варсонофія — осени его жизненнаго пути, — невольно напрашивается предварить оную этими простыми стихами, написанными имъ еще въ годы его затвора въ 1902 г. Будучи человѣкомъ одареннымъ, онъ не былъ лишенъ способности писать стихи. Но только малая доля посмертнаго изданія (1914 г.) находится въ нашемъ распоряженіи. Однако, примѣняя лирическій образъ багряной осени къ послѣднимъ грустнымъ годамъ жизни старца, мы отнюдь никакъ не раздѣляемъ мнѣнія автора «Оптина Пустынь» изданіе УМСА, чтобы якобы послѣ кончины старца Амвросія, наступаетъ осеннее увяданіе благодати старчества въ Оптиной Пустынѣ.

Прот. Четвериковъ ошибается, когда говоритъ, что послѣ о. Амвросія «старчество, хотя и не угасло, но не имѣло прежней силы и славы». Эту ошибку повторяютъ съ его словъ и современные агіографы, въ томъ числѣ и проф. Игорь Смоличъ въ своемъ Обширном трудѣ на нѣмецком языкѣ “Russisches Moenschtum”, 1953. Wurzburg.

Всю силу и полноту благодатныхъ дарованій имѣли и послѣдующіе старцы. Къ этому убѣжденію приходишь, хотя бы, при ознакомленіи съ жизнеописаніемъ старца Іосифа, непосредственнаго ученика и преемника о. Амвросія, Всею полнотою «славы» и незыблемаго авторитета пользовались среди вѣрующихъ также и другіе старцы, напримѣръ, о. Варсонофій, котораго почти замолчали наши агіографы, также о. Нектарій. Уменьшились не «сила и слава» старцевъ, а число вѣрующихъ.

Возникновеніе оптинcкой смуты беретъ начало съ далекихъ временъ, а именно съ момента кончины великаго старца о. Амвросія.

Калужскій еп. Виталій былъ враждебно настроенъ по отношеніи къ покойному старцу Амвросію изъ за своего непониманія сущности старчества. Какъ было сказано, онъ намѣревался вывести насильно изъ Шамордина о. Амвросія, который тамъ отдавалъ свои послѣднія силы на созиданіе этой обители. И засталъ старца въ гробу.

Такое непониманіе постигло и старца о. Анатолія. Это было дѣломъ «ревностныхъ» лицъ изъ мірянъ, которыя опасались за судьбу о. Іосифа.

Дѣйствительно, въ эту минуту положеніе о. Іосифа не имѣло той твердой почвы подъ ногами, подобно той, какой пользовался о. Амвросій, несмотря на то, что считался по болѣзни «на покоѣ». Его «начальникъ» о. Анатолій съ благоговѣніемъ стоялъ передъ нимъ на колѣняхъ и считалъ себя его ученикомъ. Теперь же отношеніе къ о. Іосифу во многомъ зависѣло отъ о. Анатолія — начальника скита.

Тихій, смиренный, скромный о. Іосифъ казался своимъ защитникамъ неспособнымъ самъ себя отстаивать. Въ его жизнеописаніи указано, что еще при жизни старца Амвросія въ бытность его въ Шамординѣ «прошелъ слухъ» будто о. Іосифа хотятъ выселить изъ хибарки о. Амвросія. Ему совѣтовали поѣхать жаловаться старцу. Однако, о. Іосифъ отнесся къ этимъ «слухамъ» безстрастно. Эти совѣты и были началомъ послѣдующихъ интригъ противъ скитоначальника о. Анатолія.

Когда же скончался о. Амвросій, эти защитники о. Іосифа нашли способъ возстановить епархіальнаго архіерея противъ о. Анатолія. Изъ за того же непониманія природы старчества, еп. Виталій не могъ судить о духовности о. Анатолія и испытывать къ нему уваженіе подобно еп. Игнатію Брянчанинову, бесѣдовавшему съ нимъ объ умносердечной молитвѣ. Онъ повѣрилъ клеветѣ и отстранилъ о. Анатолія отъ старчествованія въ Шамординѣ и даже запретилъ ему въѣздъ въ обитель.

Батюшка о. Анатолій очень тяжело переживалъ это запрещеніе. Выѣдетъ, бывало, на большую дорогу до того мѣста, откуда видна Шамординская обитель и велитъ кучеру остановиться, посмотритъ въ ту сторону, слезы потекутъ изъ глазъ и велитъ ѣхать обратно. О. Анатолій преставился вскорѣ послѣ о. Амвросія (1894).

Когда старца Анатолія не стало, положеніе его ближайшихъ учениковъ оказалось нелегкимъ. О. Варсонофій ушелъ въ затворъ. Въ теченіе десяти лѣтъ онъ занимался изученіемъ святоотеческой литературы и молитвой Іисусовой. Въ это время его духовникомъ былъ о. Нектарій, который, также, какъ и онъ, въ свое время былъ духовнымъ сыномъ старца Анатолія. Объ этомъ о. Нектарій свидѣтельствуетъ самъ въ жизнеописаніи о. Амвросія (Москва. 1900. стр. 134). Между нимъ и о. Варсонофіемъ сохранилась близость до конца жизни.

Когда началась японская война о. Варсонофій былъ отправленъ на фронтъ въ качествѣ священника при лазаретѣ имени преп. Серафима. Какъ довелось слышать, въ скиту опасались этого умнаго, образованнаго и способнаго быть властнымъ, человѣка. Другой ученикъ о. Анатолія, о. Венедиктъ, изъ бѣлаго духовенства, былъ назначенъ настоятелемъ Боровскаго монастыря.

Сохранилось въ «Прибавленіи къ Церковнымъ Вѣдомостямъ» «Письмо Оптинскаго іеромонаха Варсонофія съ Дальняго Востока на имя преосвященнаго Веніамина, епископа Калужскаго»:

«Охраняемые Божественною благодатію и покрываемые вашими святительскими молитвами и архипастырскимъ благословеніемъ, всѣ мы, пятеро калужскихъ іеромонаховъ, благополучно прибыли 1-го мая въ городъ Харбинъ, и ожидаемъ указаній о дальнѣйшемъ нашемъ назначеніи изъ главной квартиры въ Ляоянѣ.

«Въ Москвѣ мы всѣ явились къ г. Прокурору Московской Сѵнодальной конторы, и, получивши деньги на путевые расходы, а также и документы, выѣхали изъ Москвы 13 апрѣля. Каждому изъ насъ выданъ былъ ящикъ съ церковною утварью и облаченіемъ — походныя церкви. Выдали также святые антиминсы, мѵро и освященный елей.

«Насъ размѣстили въ вагонѣ второго класса, и разрѣшили имѣть при себѣ ящики съ ризницами, ибо мы заявили, что признаемъ неудобнымъ помѣщать ихъ въ багажѣ.

«Въ пути нигдѣ не останавливались, слѣдуя такимъ образомъ безостановочно съ 13 апрѣля по 2 мая, — 19 сутокъ. Только пришлось переждать нѣсколько часовъ при переправѣ чрезъ озеро Байкалъ — на пароходахъ. Тамъ мы встрѣтили министра путей сообщеній, князя Хилкова, временно проживающаго въ Иркутскѣ. 25 апрѣля нашъ поѣздъ повстрѣчался съ другимъ, на которомъ отправляли въ Россію плѣнныхъ японцевъ, въ числѣ 182 нижнихъ чиновъ и 18 офицеровъ. Видѣли ихъ мы только на ходу, въ окна вагоновъ. Почти одковременно слѣдовалъ съ нами воинскій поѣздъ съ Сибирскими казаками. Намъ сказали, что за ними слѣдуютъ Оренбургскіе и Уральскіе казаки, въ числѣ 8 полковъ и 2-хъ конно-артиллерійскихъ батарей (двѣ дивизіи). Донесся слухъ о первомъ нашемъ сраженіи на рѣкѣ Ялу.

«28 апрѣля прибыли въ Манчжурію. На границѣ станція, и называется также Манчжурія. Здѣсь также встрѣтили задержку, совершалась пересадка. Въ первый разъ мы увидѣли катайцевъ. Это все — рабочіе. Съ русскйми китайцы живутъ мирно, и русскіе имъ нравятся. Отъ станціи Манчжурія дорога, на всемъ протяженіи ея до города Харбина, 85 верстъ, уже охраняется войсками, — разъѣзжаютъ конные солдаты и казаки. Незадолго до насъ, изловили японцевъ, которьіе хотѣли взорвать туннель желѣзной дороги у Хингана, во время хода поѣзда въ 40 вагоновъ съ войсками. Богъ спасъ, — взрывъ послѣдовалъ послѣ прослѣдованія поѣзда. Всѣхъ ихъ судили военнымъ судомъ и повѣсили въ Ляоянѣ. На станціи Манчжурія обрадовала насъ вѣсточка о удачномъ нападеніи на японцевъ генерала Ренненкампфа съ двумя полками казаковъ, при чемъ японцы понесли страшныя потери (7 т.).

«Первый китайскій городъ на пути нашемъ былъ Хайларъ; но мы его не видѣли, ибо поѣздъ стоялъ часа два, не болѣе, а до города было — 7 верстъ. Около него строится русскій городъ, — пока небольшое селеніе. Всѣ китайскія власти остались въ городѣ, и до сихъ поръ тамъ живетъ губернаторъ (дзянь-дзюнь). Но войска всѣ выведены внутрь Китая.

«Утѣшилъ насъ видъ русскихъ церквей на станціяхъ сибирской желѣзной дороги. Кругомъ пустыня. Но вотъ — церковь, и вокругъ нея группируется нѣсколько, десятка два-три, домиковъ. Это Русь святая въ маленькомъ видѣ. И свѣтло и отрадно становится на душѣ. Въ Харбинѣ, съ вокзала, мы всѣ проѣхали въ зданіе Краснаго Креста, гдѣ насъ пріютили и оказали радушный пріемъ. Размѣстили въ номерахъ и согласились давать рыбную и молочную пищу. Жизнь въ Харбинѣ вообще не дорога. Рыбы въ изобиліи, но только дорога. Русскій Харбинъ расширяется и его можно сравнить съ любымъ небольшимъ уѣзднымъ городомъ. Есть въ немъ — три церкви, Деревянныя, служба совершается ежедневно».

Когда же, по окончаніи войны, о. Варсонофій вернулся обратно въ Оптину Пустынь, о. Іосифъ уже настолько состарился и ослабѣлъ, что управлять внѣшними дѣлами скита былъ уже не въ состояніи. Къ тому же, нѣкоторые люди дѣлали злоупотребленія, пользуясь его добротой и мягкостью, и на скиту оказались долги. Отъ Сѵнода была прислана ревизія. Онъ подалъ на покой, зная, что того желаютъ епархіальньія власти. А на его мѣсто скитоначальникомъ былъ назначенъ о. Варсонофій, возведенный въ санъ игумена.

Но какой мудростью должны были бы обладать духовныя чада о. Іосифа, чтобы взглянуть на эту перемѣну безпристрастнымъ окомъ? Вѣдь о. Іосифъ былъ столпомъ старчества, непосредственнымъ преемникомъ и ученикомъ о. Амвросія, продолжателемъ традиціи великихъ старцевъ. А о. Варсонофій, поступившій уже послѣ кончины о. Амвросія, казался имъ человѣкомъ пришлымъ, чужимъ. Почувствовали себя обиженными за своего старца и Шамординскія сестры, хотя о. Іосифъ продолжалъ старчествовать и руководить ими. Въ Оптиной снова стало два старца... Понятно, что при создавшемся положеніи у о. Варсонофія со многими изъ старшей братіи были лишь оффиціальныя отношенія, какъ было съ о. Иліодоромъ, которому онъ далъ «на дорогу» горсть ледснцовъ въ день его смерти.

Между тѣмъ новый скитоначальникъ твердой и властной рукой возстановилъ порядокъ въ скиту: онъ внесъ въ его казну 60 тысячъ рублей личнаго своего капитала, уплатилъ долги, ремонтировалъ скитъ, обновилъ ризницу, устроилъ библіотеку. Твердымъ своимъ прямолинейнымъ характеромъ, не допускавшимъ ни малѣйшей уступки духу времени, онъ со строгостью умѣлъ соединить и нѣжно-любовное отношеніе къ скитской братіи, былъ полонъ о нихъ заботъ. Онъ не стѣснялся смирять, когда это требовалось. Но къ кающимся о. Варсонофій былъ милостивъ и говорилъ, что тѣхъ, кто не хочетъ спасаться по доброй волѣ, тѣхъ надо спасать силой и силу эту примѣнять умѣлъ. И многіе изъ числа братіи, не говоря о тѣхъ, которые поступили уже во время его управленія, были всецѣло подъ его вліяніемъ, испытавъ на себѣ всю пользу отъ его мудраго, благодатнаго руководства. Въ Шамордино куда поступали его духовыыя дочки, имъ приходилось смиряться передъ Іосифовскими «дочками», которыя имѣли надъ ними старшинство.

Особенно много занимался о. Варсонофій съ интеллигентной молодежью, посѣщавшей Оптину Пустынь, и былъ единственнымъ старцемъ оптинскаго скитскаго братства. До сихъ поръ дѣло ограничивалось только натянутыми отношеніями между Варсонофіевскими и Іосифовскими учениками и ученицами. У коренныхъ оптинцевъ все же царилъ въ концѣ концовъ духъ смиренія, да и вліяніе оптинскихъ духовниковъ о. о. Анатолія (Потапова), Ѳеодосія и Нектарія, употреблявшихъ всѣ силы для поддержанія мира, дѣлало свое дѣло. Напримѣръ, когда о. Варсонофій опасно заболѣлъ и послалъ къ о. Іосифу просить благословенія на принятіе схимы, въ этотъ моментъ въ келліи о. Іосифа оказался его духовникъ о. Нектарій, который и настоялъ на томъ, чтобы это благословеніе было дано.

Много было у о. Варсонофія непріятностей послѣ кончины о. Іосифа. Разныя лица предъявляли свои претензіи, кто относительно своихъ процентныхъ бумагъ, кто — вещей, якобы оставленныхъ на храненіе у о. Іосифа и т. п. Были и личныя обиды на о. Варсонофія. Напр. въ скиту скончался о. Даніилъ (Болотовъ), родной братъ Шамординской игуменіи Софіи (Шамординскія сестры звали его «Дядюшкой»). Онъ много потрудился въ дѣлѣ христіанской проповѣди среди интеллигенціи. Съ цѣлью проповѣди его часто отпускали изъ монастыря въ міръ. Передъ смертью онъ хотѣлъ принять схиму. Но о. Варсонофій указалъ ему несовмѣстимость его апостольскаго подвига съ обѣтами схимы, требующими полнаго отреченія отъ міра. Онъ спросилъ его согласенъ ли онъ отказаться отъ своей апостольской проповѣди въ случаѣ выздоровленія. Подумавъ, о. Даніилъ отказался отъ схимы и такъ скончался простымъ іеромонахомъ. Родственники его не могли простить этого о. Варсонофію.

Между тѣмъ подземная работа врага рода человѣческаго не ослабѣвала. Имъ подготовлялась катастрофа. Съ цѣлью добиться упраздненія старчества и закрытія скита, новые монахи являлись изъ упадочнаго предъ-революціоннаго міра. Имъ дѣла не было ни до о. Варсонофія, ни до о. Іосифа. Имъ нужно было свергнуть существующую власть и захватить въ свои руки начальственныя должности.

Такими людьми оказались іеромонахъ Патрикій и монахъ Георгій. Они затѣяли бунтъ, вещь доселѣ неслыханную въ Оптиной Пустыни. Конечно, это была лишь небольшая горсточка братій. (Въ Оптиной Пустыни до войны было 300 человѣкъ братій). Настоятель архимандритъ Ксенофонтъ, строгій монахъ, но нѣсколько слабый въ управленіи, послалъ за скитоначальникомъ о. Варсонофіемъ, который сразу усмирилъ бунтъ, умиротворилъ братію и настоялъ на удаленіи изъ обители зачинщиковъ бунта. Послѣдніе не сложили оружія и подали жалобу въ Сѵнодъ и одновременно доносъ на о. Ксенофонта, будто онъ неправильно ведетъ лѣсное хозяйство. Ихъ жалоба и доносъ нашли въ Сѵнодѣ благопріятную почву. Уже давно находились люди недовольные о. Варсонофіемъ пока нѣкая Марія Михайловна Булгакъ, рожденная Бартенева, начальница Гродненской гимназіи и крайне-правая политическая дѣятельница не произвела того взрыва, который былъ причиной отъѣзда о. Варсонофія изъ Оптиной Пустыни.

Произошло это такъ. Сначала эта особа проявила обожаніе къ о. Варсонофію. Она обѣщала завѣщать скиту Оптиной Пустыни свой капиталъ въ сто тысячъ рублей*{{М. М. Булгакъ оставила свой капиталъ на содержаніе и пропитаніе своихъ двухъ собакъ, о чемъ, какъ о курьезѣ, было написано въ газетѣ «Новое Время».}}. Но на этомъ основаніи она рѣшила, что ей дозволено распоряжаться въ скиту. Произошелъ конфликтъ и Марія Михайловна возненавидѣла о. Варсонофія. Одно время она собиралась поступить въ Шамординскую обитель. Узнавъ объ этомъ, о. Варсонофій покачалъ головой и сказалъ: «Охъ! и набулгачитъ же тамъ Булгакъ!» Желая отомстить о. Варсонофію, Булгакъ явилась въ политическій петербургскій салонъ графини Игнатьевои, гдѣ можно было встрѣтить епископовъ членовъ Сѵнода, и выложила тамъ весь багажъ, привезенный изъ Оптиной клеветъ и сплетенъ. Провѣрять слухи поѣхала въ Оптину Пустынь сама гр. Игнатьева. Она сдѣлала визитъ настоятелю о. Ксенофонту и заявила, что также сдѣлаетъ визитъ и о. Варсонофію, но какъ скитоначальнику, а не какъ къ старцу. О. Варсонофій попросилъ М. Н. Максимовичъ, супругу варшавскаго генералъ-губернатора, присутствовать при пріемѣ графини. Послѣдняя почти безвыѣздно жила въ Оптиной Пустыни и была тихая и смиренная старушка. Она вела разговоръ съ графиней, а о. Варсонофій молчалъ. Вернувшись въ Петербургъ графиня доложила членамъ Сѵнода, посѣщавщимъ ея салонъ, что въ кельѣ скитоначальника стояли цвѣты и что чай разливала дама.

Въ результатѣ всѣхъ этихъ жалобъ и слуховъ, Святѣйшій Синодъ назначилъ ревизію. Для веденія слѣдствія былъ назначенъ Епископъ Серафимъ Чичаговъ. Онъ прибылъ въ Оптину пустынь подъ 1-ое января 1911 г. и послѣ всенощнаго бдѣнія выступилъ для произнесенія проповѣди. Онъ началъ съ того, что монахи бываютъ послушными и непослушными. Всѣ ожидали, что рѣчь коснется удаленныхъ за бунтарство монаховъ, ихъ своеволія и непокорности. Но каково было всеобщее горестное изумленіе, когда онъ началъ громить и поносить о.о. настоятеля и скитоначальника, двухъ старцевъ, склонившихъ передъ нимъ свои убѣленныя головы и поддерживавшихъ его подъ руки. «Какой ты старецъ?» крикнулъ епископъ на о. Варсонофія. Смиренный о. игуменъ отвѣтилъ кротко: «Я не самовольно старчествую, Владыко, меня Синодъ назначилъ». Народъ, свидѣтель этого, покидалъ соборъ возмущенный и взволнованный.

На другой день епископъ Серафимъ собралъ братію и поставилъ вопросъ о принятіи обратно, удаленныхъ за бунтъ монаховъ. О. архим. Ксенофонтъ соглашался ихъ принять, «если покаятся». Но старецъ о. Варсонофій отнесся отрицательно, говоря, что онъ не вѣритъ въ ихъ покаяніе. Но монастырская братія, видя, что обратный пріемъ этихъ бунтовщиковъ епископу желателенъ, стали давать со страху отвѣты уклончиво. Къ сожалѣнію, столпы оптинскіе, о.о. іеромонахи Анатолій, Нектарій и Ѳеодосій отсутствовали... Смутьяны были не только приняты, но даже одинъ изъ нихъ былъ сдѣланъ казначеемъ.

Послѣ этого твердая и непоколебимая жизнь въ Оптиной Пустыни была нарушена. Старецъ о. Варсонофій былъ назначенъ настоятелемъ монастыря въ Голутвинѣ. Мірянамъ, жившимъ вокругъ обители, было предложено выѣхать и пребываніе богомольцевъ было ограничено 10-ю днями. Былъ даже поднятъ вопросъ о закрытіи скита и о прекращеніи въ Оптиной Пустыни старчества. Къ счастью это не было исполнено. Отецъ Архим. Ксенофонтъ оправдался отъ обвиненій, но вскорѣ умеръ отъ пережитыхъ огорченій. Его замѣстителемъ сталъ о. Исаакій Второй. Скитоначальникомъ былъ назначенъ о. Ѳеодосій, духовный сынъ старца Варсонофія. Съ нимъ вмѣстѣ старчествовали въ скиту о. Нектарій и бывшій келейникъ старца Амвросія, о. Анатолій (Потаповъ). Между тремя старцами царило братолюбіе и согласіе. Но отголосокъ смуты между братіи не былъ изжитъ до конца существованія Оптиной Пустыни.

О судьбѣ старца Варсонофія, о возведеніи его въ санъ архимандрита и назначеніи въ заброшенный Голутвинскій монастырь, подробно разсказываетъ о. В. Шустинъ: «О. Варсонофій долженъ былъ покинуть скитъ... Я, какъ разъ къ этому времени пріѣхалъ въ Оптину. Батюшка встрѣтилъ меня съ радостью, повѣдалъ мнѣ о своихъ обстоятельствахъ, и разсказалъ, какъ, наканунѣ, дьяволъ ополчился, не только на его имя, но и на его жизнь.

«Пріѣхалъ сюда одинъ офицеръ и сталъ требовать отъ меня записку въ томъ, что я согласенъ на его бракъ съ одной дѣвушкой, очень религіозной, но мнѣ незнакомой. Онъ хотѣлъ обманомъ жениться. Я категорически отказался дать такую записку. Даже надписать св. Евангеліе. Тогда тотъ началъ кричать на меня, наконецъ выхватилъ шашку изъ ноженъ и сталъ ею размахивать, наступая на меня, а я, говоритъ батюшка — скрестивъ руки, стою передъ нимъ. Онъ махалъ, махалъ, но никакъ не могъ меня задѣть. Съ ругательствомъ, вложилъ шашку въ ножны и побѣжалъ, но въ безуміи своемъ не могъ найти выходъ изъ скита. Встрѣтивъ одного монаха, онъ велѣлъ вывести его изъ скита и проводить до гостиницы; тотъ сказалъ, что не имѣетъ права выходить безъ благословенія старца. Тогда офицеръ выхватилъ револьверъ и заставилъ его идти съ нимъ. Конечно, я могъ бы возбудить дѣло противъ него, я знаю какого онъ полка, и могъ бы написать въ офицерскій судъ, но это не наше дѣло, это не монашеское дѣло, мы должны сказать: да будетъ воля Божія.

Потомъ батюшка сказалъ: пойди въ келлію отца Нектарія и скажи, что я прислалъ тебя.

Въ день отъѣзда, батюшка служилъ въ скиту литургію и затѣмъ прощался съ братіей у себя. Прощаніе было трогательное, почти всѣмъ онъ кланялся въ ноги, а нѣкоторымъ поклонившись не хотѣлъ и вставать. Много было слезъ. Въ три часа, совершилъ напутственный молебенъ и отправился на вокзалъ: вещей у него было — одинъ маленькій ручной саквояжикъ. Погода была отчаянная, поднялась страшная вьюга съ мокрымъ снѣгомъ. Прямымъ путемъ на вокзалъ нельзя было ѣхать, т. к. рѣка Жиздра разлилась. Съ большой опасностью, перебрались мы черезъ рѣку. Съ батюшкой до вокзала провожать на маленькомъ паромѣ поѣхалъ его духовникъ и о. Нектарій. Я ѣхалъ вмѣстѣ съ духовникомъ батюшки, о. Ѳеодосіемъ. Онъ былъ пораженъ смиреніемъ отца Варсонофія, и всю дорогу умилялся. Ѣхали мы до вокзала, вмѣсто обычнаго часа, три съ половиною часа. Дорогою батюшка совсѣмъ окоченѣлъ. Благодареніе Богу, что поѣздъ опоздалъ и батюшка могъ согрѣться чаемъ. Билеты по распоряженію батюшки были взяты третьяго класса. Но при пересадкѣ, я уговорился съ оберъ кондукторомъ и не далъ батюшкѣ войти въ третій классъ, и вмѣстѣ съ двумя келейниками помѣстились мы въ купэ 2-го класса. Дорогой батюшка почти не спалъ, но при этомъ почти не говорилъ ничего. По пріѣздѣ въ Москву, батюшка направился на подворье, въ которомъ жилъ епископъ Анастасій*{{Впослѣдствіи Митрополитъ, Первоіерархъ Русской Зарубежной Церкви.}}. При встрѣчѣ съ епископомъ, батюшка поклонился ему въ ноги. Въ этомъ подворьѣ, батюшка прожилъ шесть-семъ дней, пока епископъ не возвелъ его въ санъ архимандрита.

Я жилъ въ Москвѣ у своихъ родныхъ, и каждый день приходилъ къ батюшкѣ. Вмѣстѣ съ нимъ и келейниками мы обошли и приложились ко всѣмъ святынямъ города Москвы. Однажды, возвращаясь отъ часовеньки св. Пантелеимона, батюшка шелъ впереди, а я сзади. Вдругъ меня останавливаетъ одна незнакомая барышня, очень хорошо одѣтая, и спрашиваетъ, не отецъ ли это Варсонофій. Я сказалъ, да; она была удивлена, какъ баіюшка могъ очутиться въ Москвѣ. Я, въ краткихъ словахъ, разсказалъ ей, как это случилось. Она забѣжала впередъ и приняла отъ него благословеніе и затѣмъ проводила до квартиры. Тутъ, возлѣ воротъ батюшка велѣлъ ей подождать, самъ же вошелъ въ столовую, выбралъ лучшій апельсинъ и велѣлъ мнѣ отнести барышнѣ, но прежде спросилъ меня: «Кто эта барышня»? Я отвѣтилъ, что не знаю. Но батюшка сказалъ: — ты долженъ это знать, отнеси апельсинъ и проводи ее домой. Я вышелъ изъ воротъ, передалъ апельсинъ, и желаніе батюшки. Она меня спросила, гдѣ я живу. Ну, сказала она, это и мнѣ по дорогѣ. Сѣли мы въ одинъ трамвай, онъ довезъ меня до моего мѣста, а она поѣхала дальше. При прощаніи дала мнѣ номеръ телефона, и просила сообщить ей, когда батюшку будутъ возводить въ санъ архимандрита. Я обѣщалъ ей все это сдѣлать, и въ точности исполнилъ. Она была въ церкви и просила меня передать батюшкѣ фрукты. На слѣдующій день, батюшка поѣхалъ на новое мѣсто служенія въ городъ Коломну, въ Голутвинъ монастырь.

Когда подъѣзжали къ Коломнѣ, то изъ оконъ вагона былъ виденъ монастырь. И батюшка, смотря на монастырь, перекрестившись, сказалъ: вотъ здѣсь мое мѣсто упокоенія, мнѣ не долго осталось жить, т. к. приходится нести послѣднія испытанія. Исполняется послѣдняя заповѣдь блаженства: «Блажены вы есте, егда поносятъ вамъ и изженутъ и рекутъ всякъ золъ глаголъ на вы лжуще Мене ради». При этихъ словахъ что то острое кольнуло въ сердце, и стало тяжело; но батюшка смотрѣлъ бодро. На вокзалѣ были уже монастырскія лошади. Насъ встрѣтилъ экономъ монастыря съ золотымъ наперстнымъ крестомъ. Онъ сѣлъ съ батюшкой, а я въ слѣдующій тарантасъ съ батюшкинымъ келейникомъ. Еще было далеко до монастыря, какъ тамъ уже начали перезванивать во всѣ колокола. Батюшка сразу пошелъ въ церковь. Тутъ собралась вся братія. Послѣ молебна, батюшка привѣтствовалъ всѣхъ и пошелъ осматривать помѣщеніе. При осмотрѣ онъ вездѣ нашелъ упущенія, и даже разореніе. Гостиница была не устроена. «Что же мнѣ дѣлать», говоритъ батюшка, «гдѣ же я помѣщу пріѣзжающихъ богомольцевъ?» И вотъ онъ велѣлъ мнѣ и келейникамъ ѣхать въ городъ и купить кроватей, матеріала для матрацовъ и подушекъ, и сшить ихъ. Денегъ, говоритъ батюшка, у меня нѣтъ, но найдутся добрые люди, поѣзжайте. И вотъ — дивное дѣло. Мнѣ, человѣку въ студенческой формѣ, даютъ и кровати и матеріалъ безъ всякаго разговора, съ полной готовностью, и безъ копейки денегъ. Правда, былъ со мной келейникъ батюшкинъ, но его и меня никто не зналъ. По прѣздѣ въ монастырь, я принялся шить матрацы и набивать ихъ волосомъ и работалъ цѣлый день. Такъ какъ гостиница была неустроена, то я помѣщался въ квартирѣ батюшки. Батюшка самъ былъ вмѣсто будильника: въ 12 1/2 ч. ночи онъ приходилъ, и будилъ меня и заставлялъ вмѣстѣ съ келейникомъ читать полунощницу и монашескія правила. Это продолжалось часа два. Потомъ я опять ложился. Но въ 5 1/2 часовъ батюшка опять меня будилъ, чтобы я собирался съ нимъ вмѣстѣ къ ранней обѣднѣ. Такъ продолжалось около недѣли. Въ первое время было очень много работы и я исполнялъ роль келейника, убиралъ комнаты, провѣтривалъ. Большія реформы произвелъ батюшка и во внутреннемъ строеніи монастыря. Установилъ обязательное посѣщеніе церковныхъ службъ, и самъ являлся примѣромъ. Раньше, и въ трапезную не всѣ ходили, а іеромонахи и не заглядывали. Имѣли при келліяхъ свои кухни. Экономъ, такъ имѣлъ повара. Батюшка запретилъ готовить что либо на дому, и должны были всѣ ѣсть общую пищу и въ опредѣленное время. Когда батюшка пришелъ по звонку въ трапезную всѣ простые монахи удивились, что онъ такъ близокъ къ нимъ. Пища была невозможная. Щи были изъ прѣлой капусты и рыбы съ запахомъ. Экономъ не пришелъ въ трапезную, но батюшка послалъ за нимъ послушника и заставилъ его ѣсть обѣдъ изъ тѣхъ продуктовъ, которые тотъ покупалъ. Экономъ отворачивался, а батюшка его уличалъ. Недаромъ экономъ носилъ шелковыя рясы, и въ его комнатѣ можно было увидѣть золотыхъ рыбокъ. «Какъ можно, говорилъ батюшка, давать такую пищу, такую заразу»... Сразу весь духъ монастыря перемѣнился. Батюшка позаботился объ одеждѣ и пищѣ монаховъ, и монахи, увидя такое отеческое отношеніе настоятеля, не чуждались его, но приходили съ любовію и довѣріемъ открывали ему свои души; а онъ началъ ихъ врачевать Былъ тамъ одинъ алкоголикъ іеродіаконъ; благодаря любви и стараніямъ батюшки, онъ умеръ, какъ великій христіанинъ. Батюшка своимъ смиреніемъ его возродилъ. И вообще черезъ два мѣсяца монастырь сталъ неузнаваемъ. Много рабочихъ изъ Коломенскаго завода стали приходить къ батюшкѣ искать утѣшенія. [повтор строки (58зн).] монастырѣ школу и обучать дѣтей рабочихъ христіанской жизни. Но не суждено было этому осуществиться. Меня одолѣвали все разныя болѣзни. Въ началѣ 1913 года пріѣхалъ я въ Голутвинъ съ больнымъ горломъ. Батюшка посмотрѣлъ на меня и говоритъ: жениться тебѣ надо и пройдутъ всѣ твои болѣзни. Я посмотрѣлъ на него удивленно. Я совсѣмъ не думалъ о женитьбѣ. Есть у тебя невѣста? спросилъ онъ. «Нѣтъ, Батюшка». «Ну, такъ вотъ я тебѣ посватаю одну дѣвушку, чудную. Она въ монастырь собирается. Ты видѣлъ ее, должно быть. Она такъ смиренно въ темномъ платочкѣ ходитъ. Нужно, чтобы она въ міру жила и воспитывала благочестивыхъ и честныхъ людей... Нравится ли она тебѣ? вѣдь ты съ ней видѣлся въ Москвѣ. — «Да, батюшка, она мнѣ въ Москвѣ понравилась, а здѣсь я ее не узналъ !» — «Подвигомъ постнымъ она себя изнурила. И вотъ я рѣшилъ такъ: завтра утромъ, за ранней обѣдней, я буду молиться о васъ передъ жертвенникомъ, и — что Господь мнѣ откроетъ. Если угодно Ему мое желаніе, то я призову ее на клиросъ, и поговорю съ ней относительно тебя и ея самой, а пока ничего не буду говорить» ... Такое рѣшеніе батюшки меня ошеломило, и я взволнованный ушелъ къ себѣ въ гостиницу, намѣреваясь на слѣдующій день сходить къ ранней обѣднѣ. Велѣлъ гостинику разбудить меня вовремя. Когда стали благовѣстить, тотъ постучалъ ко мнѣ. Я вскочилъ, скорѣе началъ одѣваться... И что-же? Мнѣ казалось, что я одѣлся тотчасъ же, и пошелъ въ церковь. Подхожу къ церковнымъ дверямъ, а тѣ заперты. Спрашиваю перваго монаха, почему церковь заперта. Потому, говоритъ, что служба отошла. А который часъ сейчасъ? Одиннадцать часовъ! Какъ? я сейчасъ только одѣвался къ ранней обѣднѣ! Я чуть съ ума не сошелъ, потерялъ чувство времени, и тотчасъ же побѣжалъ къ батюшкѣ. Я могъ входить къ нему во всякое время. Келейникъ впустилъ меня и сказалъ, что батюшка сейчасъ отдыхаетъ, но скоро выйдетъ. Я сѣлъ вь пріемной и волнуюсь, не знаю какъ. Спустя минутъ двадцать вышелъ батюшка. Помолился, благословилъ меня и посадилъ рядомъ. Я съ испугомъ говорю батюшкѣ, что потерялъ чувство времени. Уснулъ-ли я, потерялъ ли я сознаніе, никакъ понять не могъ. А батюшка и говоритъ: «такъ и должно быть, въ такихъ вещахъ, любопытствовать нельзя», и началъ мнѣ разсказывать про Серафима Саровскаго. Я волнуюсь, хочу узнать результатъ, бесѣдовалъ ли онъ съ этой дѣвушкой, а онъ испытующе посмотритъ на меня, и продолжаетъ говорить про Серафима Саровскаго. «Пришелъ къ преп. Серафиму одинъ молодой человѣкъ, и проситъ благословенія у преподобнаго на бракъ съ дѣвушкой, которая осталась въ деревнѣ... А преподобный Серафимъ говоритъ: твоя невѣста здѣсь въ монастырѣ, ты ее встрѣтишь при входѣ въ гостиницу. Тотъ былъ удивленъ, и говоритъ, что ее здѣсь нѣтъ. — Твоя невѣста сдѣлалась невѣстой Христовой, а ты женишься на другой. Придя въ гостиницу, онъ, дѣйствительно, встрѣтился съ одной дѣвушкой, которая пристально на него посмотрѣла. Войдя въ комнату, онъ нашелъ на столѣ письмо, гдѣ сообщали, что невѣста его нервно заболѣла и умерла. Онъ побѣжалъ къ преп. Серафиму и со слезами повѣдалъ свое горе. И батюшка устроилъ новый бракъ. — Вотъ какъ воля Божія исполняется. Теперь я скажу относительно тебя: какъ я говорилъ, я молился передъ жертвенникомъ, и послѣ обѣдни позвалъ А. С. на клиросъ. Я охарактеризовалъ ей тебя, сказалъ, что я ручаюсь за тебя и хочу васъ обоихъ познакомить ближе. Она и слышать не хочетъ о замужествѣ, я ее долго убѣждалъ и предупреждалъ, что въ монастырѣ она погибнетъ. Тогда она смирилась и сказала: Ваша воля, батюшка, вы знаете лучше. Я ей назначилъ часъ свиданія въ пріемный часъ, въ три часа, такъ же и тебѣ заповѣдаю придти въ три часа».

Пошелъ я къ себѣ въ гостиницу, и, при входѣ, столкнулся съ А. С. Она сразу вся покраснѣла, наклонила голову и прошла мимо меня; и сейчасъ же вспомнились мнѣ слова батюшки, какъ бы отъ преп. Серафима: «а, при входѣ въ гостиницу, ты встрѣтишь свою невѣсту». — И вотъ оно такъ сбывалось. И для чего она, думаю я, пошла въ гостиницу (ибо она жила въ поселкахъ близъ монастыря). Оказалось, что, какъ разъ, и ея братъ со своей невѣстой пріѣхалъ просить у батюшки благословенія.

Въ три часа, я пошелъ въ батюшкину пріемную. Народу собралось тамъ довольно много. Я сѣлъ подальше, въ уголокъ. Пришла и будущая моя невѣста съ братомъ, и сѣли далеко отъ меня. Посрединѣ стояла женщина съ юношей лѣтъ 17-ти. Съ большой печалью на лицѣ, она ожидала батюшку. Наконецъ, батюшка показался въ дверяхъ. Прежде всего, какъ онъ имѣлъ обыкновеніе дѣлать, подошелъ къ образу, помолился, а потомъ сталъ всѣхъ обходить и благословлять. Благословилъ меня, по очереди, и пошелъ дальше. Тутъ, женщина, которая стояла посреди комнаты, бросилась къ батюшкѣ со словами: «батюшка помолитесь! Измучилась я со своимъ сыномъ, излѣчила на него все состояніе, а онъ все остается глухо-нѣмымъ, и такъ сдѣлалось съ нимъ съ 12-ти лѣтъ». Батюшка благословилъ, посмотрѣлъ на него и говоритъ: «Согрѣшилъ онъ однимъ великимъ грѣхомъ, и ему покаяться и говѣть нужно, и снова онъ будетъ слышать и говорить». Мать даже огорчилась тутъ за сына, — какъ, вѣдь онъ примѣрный мальчикъ, могъ ли онъ согрѣшить въ 12 лѣтъ! Батюшка обратился къ юношѣ и спросилъ: «ты помнишь, что ты сдѣлалъ?» Тотъ, въ недоумѣніи, качалъ головой. «Да вѣдь онъ, батюшка, не слышитъ», говоритъ мать. «Да, тебя не слышитъ, а меня слышитъ». Тогда батюшка наклонился и шепнулъ ему что то на ухо, и у него широко раскрылись глаза, — онъ вспомнилъ. Черезъ недѣлю юноша былъ здоровъ.

Послѣ разговора съ женщиной, батюшка подошелъ ко мнѣ, взялъ меня за руку и повелъ, подошелъ къ моей невѣстѣ, взялъ ее другой рукой и повелъ обоихъ въ исповѣдальню. Она очень стѣснялась, а онъ ее подбадривалъ. Братъ ея глазамъ своимъ не вѣрилъ. (Онъ зналъ, что она безповоротно собралась въ монастырь). Поставилъ насъ батюшка передъ аналоемъ, соединилъ наши руки, покрылъ эпитрахилью своей, и сталъ про себя молиться. Потомъ онъ обернулся къ намъ и сказалъ: «вотъ вамъ мое желаніе, познакомьтесь поближе, и если вы другъ другу подойдете, то Богъ да благословитъ вашъ бракъ»; и затѣмъ, обратившись къ моей невѣстѣ сказалъ: «а тебѣ заповѣдаю, каждый день въ 5 часовъ приходить къ В. В. и угощать его чаемъ. И вы открывайте души свои другъ другу». Потомъ онъ насъ отпустилъ, призвалъ ея брата, который въ этотъ же день уѣзжалъ обратно въ Москву.

День, въ который совершился этотъ сговоръ, былъ для меня замѣчателенъ. Это былъ день смерти моей родной матери 1 февраля. Ровно за годъ до этого, я былъ въ Оптиной и сказалъ батюшкѣ, что сегодня день смерти моей матери. Онъ всталъ тогда передъ образомъ и началъ молиться. Потомъ, повернувшись ко мнѣ, говоритъ: «смотри, какъ она киваетъ головой, и какъ благодаритъ за то, что ея сынъ не забылъ ея, а вспомнилъ и помолился. Ты видишъ ея радость?» «Батюшка, я ничего не вижу», — а батюшка смотритъ на образъ, и будто разговариваеть. Такъ вотъ, прошелъ годъ послѣ этого случая и опять у меня событіе. Безусловно тутъ было и благословеніе матери.

Въ продолженіе нѣсколькихъ дней Ан. Серг. приходила ко мнѣ въ 5 ч. Бесѣдуя другъ съ другомъ, мы срослись душой. Бесѣда продолжалась до 10 ч. вечера и я ее провожалъ домой. Каждый день мы сообщали батюшкѣ о своей бесѣдѣ, а онъ мнѣ говоритъ: «какъ у меня душа радуется, что такъ случилось. Но надо все таки тебѣ познакомиться съ ея родителями. Тамъ будетъ скоро свадьба у брата Ан. Серг., пускай они пришлютъ тебѣ приглашеніе». Потомъ батюшка велѣлъ отвези ее въ Москву, и, послѣ свадьбы брата, съѣздить вмѣстѣ съ нею къ преподобному Сергію въ Троице-Сергіевскую лавру. Батюшка очень почиталъ преподобнаго Сергія*{{ И земная жизнь о. Варсонофія закончилась въ обители, основанной Преподобнымъ.}}).

Я исполнилъ батюшкино желаніе, отвезъ свою невѣсту въ Москву, и по полученіи приглашенія пріѣхалъ на свадьбу... Послѣ этого я каждую недѣлю сталъ ѣздить изъ Петербурга въ Москву. Наша помолвка была объявлена. Мы побывали, съ невѣстой, въ Троице-Сергіевской лаврѣ. И тутъ, во время молебна, такъ близко чувствовалось присутствіе живого преп. Сергія, что меня охватила жуть. То же самое чувствовала и моя невѣста. Чувствовалось особое единеніе. Не даромъ батюшка направилъ насъ сюда. Настроеніе было мое радостное. Вдругъ, получаю телеграмму въ Петербургъ, что батюшка очень серьезно заболѣлъ. Я тотчасъ же бросилъ дѣла, выѣхалъ въ Голутвинъ. Батюшка былъ плохъ. Онъ лежалъ на кровати; при моемъ приходѣ сѣлъ, и меня посадилъ рядомъ съ собой, обнявъ рукой. Съ большимъ интересомъ онъ началъ меня разспрашивать о приготовленіяхъ къ свадьбѣ. «А были ли у преподобнаго Сергія?» Да, батюшка, были, и я ощущалъ трепетъ. «Ну, теперь, значитъ, все благословено, и вотъ черезъ три дня, на Благовѣщеніе, пускай будетъ у васъ обрученіе, а на красной горкѣ свадьба, въ Петербургѣ. А послѣ свадьбы первый визитъ ко мнѣ». Тутъ онъ задумался, видимо чувствуя скорое приближеніе смерти... И началъ говорить о благодати старчества... «Старцевъ называютъ прозорливцами, указывая тѣмъ, что они могутъ видѣть будущее: да, великая благодать дается старчеству, — это даръ разсужденія. Это есть наивеличайшій даръ, даваемый Богомъ человѣку. У нихъ, кромѣ физическихъ очей, имѣются еще очи духовныя, передъ которыми открывается душа человѣческая. Прежде чѣмъ человѣкъ подумаетъ, прежде чѣмъ возникла у него мысль, они видятъ ее духовными очами, даже видятъ причину возникновенія такой мысли. И отъ нихъ не сокрыто ничего. Ты живешь въ Петербургѣ, и думаешь, что я не вижу тебя. Когда я захочу, я увижу все, что ты дѣлаешь и думаешь... Когда у тебя будутъ дѣти, учи ихъ музыкѣ. Но, конечно, настоящей музыкѣ, ангельской, а не танцамъ и пѣснямъ. Музыка способствуетъ развитію воспріятія духовной жизни. Душа утончается. Она начинаетъ понимать и духовную музыку. Вотъ у насъ въ церкви читаютъ шестопсалміе, и люди часто выходятъ, на это время, изъ церкви. А вѣдь не понимаютъ и не чувствуютъ они, что шестопсалміе есть духовная симфонія, жизнь души, которая захватываетъ всю душу, и даетъ ей высочайшее наслажденіе. Не понимаютъ люди этого. Сердце ихъ каменно. Но музыка помогаетъ почувствовать всю красоту шестопсалмія». Тутъ батюшка опять задумался. «И вотъ какъ я радъ, что пристроилъ тебя. Да поможетъ вамъ Господь и да укрѣпитъ васъ. Болѣзнь моя мѣшаетъ мнѣ очень»... Я видѣлъ, что батюшка очень усталъ, пожелалъ ему здоровья, и попросилъ благословенія на отъѣздъ.

Я не зналъ, что онъ такъ близокъ къ смерти, и думалъ, что онъ еще поправится, а его черезъ шесть дней не стало. Только я успѣлъ, послѣ обрученія, вернуться въ Петербургъ, какъ поѣхалъ обратно на похороны батюшки. Все наше свадебное радостное настроеніе разстроилось. Стоялъ батюшка въ храмѣ восемь дней. Онъ заповѣдалъ, пока не появится запахъ тлѣнія не хоронить его. Отпѣвалъ его еп. Анастасій, который поклонился передъ гробомъ въ землю и заплакалъ, что земля лишилась мудраго наставника. Вмѣстѣ съ епископомъ плакалъ и весь храмъ. Послѣ отпѣванія, батюшку повезли на похороны въ Оптину Пустынь. Желаніе батюшки исполнилось. Прахъ его упокоился въ Оптиной Пустынѣ. Я проводилъ батюшку только до Москвы; мнѣ надо было держать экзаменъ, и я отправился въ Петербургъ. На красной горкѣ, по завѣщанію батюшки, состоялась наша свадьба. По случаю траура о батюшкѣ никакихъ танцевъ не было и въ тотъ же день, вечеромъ, я съ женой отправились въ Оптину, на могилу батюшки, отдать ему первый свадебный визитъ.

Пріѣхавъ въ Оптину, мы отслужили панихиду, поплакали, погоревали, и спрашиваемъ служившаго іеромонаха: кто теперь старчествуетъ? «О. Нектарій», отвѣтилъ тотъ. Тутъ то я и понялъ, почему о. Варсонофій, покидая скитъ, послалъ меня къ о. Нектарію: чтобы я съ нимъ познакомился поближе; — онъ уже заранѣе указалъ мнѣ, кто долженъ мною руководить послѣ его смерти».

На этомъ заканчиваются записки о. Василія, касающіеся Старца Варсонофія. Духовная связь ихъ продолжалась и продолжается, какъ мы увидимъ ниже.


Итакъ, угасъ великій старецъ И упокоился въ своей любимой Оптиной пустыни. Когда-то, восхищаясь Оптиной, онъ писалъ:

... Наслѣдіе вѣковъ темный боръ
По сторонамъ ея раскинулся дремучій;
Въ немъ тишина, безмалвію просторъ,
Свобода полная для чувствъ святыхъ и думъ;
Лишь слышенъ тамъ порой деревьевъ шумъ,
Когда вершины ихъ колеблетъ вѣтръ летучій.
Яснѣй здѣсь небеса и чище ихъ лазурь ...
Мірской яремъ нося, и скорбный совершая
Средь мрака и стремнинъ тернистый жизни путь,
Сподобился я видѣть отблескъ рая.

*    *
*

Исчезнетъ безъ слѣда твоя печаль,
И ты увидишь, полный изумленья,
Иной страны сіяющую даль,
Страны живыхъ, страны обѣтованья ..

********

 

Hosted by uCoz