I. ЮНЫЕ ГОДЫ о. НЕКТАРІЯ И ПЕРIОДЪ ДО СТАРЧЕСТВА.

Прямыхъ указаній на годъ рожденія о. Нектарія нѣтъ. Можно полагать, что родился онъ около 1856 г. Скончался о. Нектарій 29-го апрѣля (12 мая) 1928 г. въ селѣ Холмищи, достигнувъ 72-лѣтняго возраста.

Родители его, Василій и Елена Тихоновы, были жителями города Ливны, Орловской губ. Тамъ родился и будущій старецъ. Отецъ его былъ приказчикомъ; по другой версіи, рабочимъ на мельницѣ. Онъ рано умеръ; самъ о. Нектарій говорилъ о себѣ: «Было это въ ребячествѣ моемъ, когда я дома жилъ самъ-другъ съ маменькой. Насъ вѣдь съ маменькой двое только и было на бѣломъ свѣтѣ, да еще котъ жилъ съ нами ... Мы низкаго были званія и при томъ бѣдкые: кому нужны такіе-то?»

Похоронивъ мать въ юношескомъ возрастѣ и оставшись круглымъ сиротой, Николай (такъ звали въ міру о. Нектарія) потянулся въ Оптину Пустынь, находившуюся сравнительно близко отъ его родныхъ мѣстъ и тогда уже славную во всѣхъ концахъ Россіи. Вышелъ онъ въ путь въ 1876 г., 20-ти лѣтъ, неся съ собой одно лишь Евангеліе въ котомкѣ за плечами.

Вотъ приближается молодой Николай Тихоновъ къ Оптинскому монастырю, расположенному на правомъ берегу красавицы-рѣки Жиздры, у опушки вѣкового бора. Одинъ видъ обители успокаиваетъ, умиротворяетъ душу, отрываетъ ее отъ суеты мірской жизни. Еще большее впечатлѣніе производитъ скитъ, куда приходится идти по лѣсной тропинкѣ среди многовѣковыхъ сосенъ. Въ скиту Николая ждетъ встрѣча со старцемъ Амвросіемъ, который въ то время находился въ зенитѣ своей славы.

Приведемъ тутъ слова Е. Поселянина, пусть много позже посѣщалъ онъ Оптинскій скитъ, но еще засталъ онъ старца Амвросія, а потому передаетъ подобіе того, что долженъ былъ видѣть и чувствовать Николай Тихоновъ въ описываемый нами моментъ.

Въ скитской оградѣ встрѣтятъ суровые лики великихъ преподобныхъ пустынножителей, держащіе въ рукахъ развернутые хартіи съ какимъ-нибудь изреченіемъ изъ своихъ аскетическихъ твореній... Вы идете по выложенной плитнякомъ дорожкѣ къ деревянной скитской церкви. Съ обѣихъ сторонъ отъ васъ цвѣтутъ, красуются, благоухаютъ на высокихъ стебляхъ, заботливо вырощенные, цвѣты.

Направо и налѣво отъ входа, вкрапленные въ ограду, стоятъ два почти одинаковыхъ домика, имѣющіе по два крылечка, и съ внутренней стороны скита, и съ наружной стороны. Въ одномъ изъ нихъ жилъ великій старецъ Амвросій, въ другомъ скитоначальникъ Анатолій.

Скитъ представляетъ изъ себя просторный отрадный садъ съ пріютившимися въ немъ тамъ, поближе къ оградѣ, деревянными, большей частью, отштукатуренными бѣлыми домиками келлій.

Хорошо тутъ въ скиту въ хлопотливый лѣтній полдень, когда тянутся къ солнцу и шибче благоухаютъ цвѣты, и заботливо вьется надъ ними торопливая пчела, а солнечное тепло льется, льется волнами на тихій скитъ.

Хорошо въ лунную ночь, когда звѣзды съ неба точно говорятъ неслышно со скитомъ, посылая ему вѣсть о Богѣ. И скитъ безмолвно отвѣчаетъ имъ воздыханіемъ къ небу, вѣчному, обѣтованному жилищу.

Хорошо и въ ясный зимній день, когда все блеститъ непорочнымъ снѣгомъ, и на этомъ снѣгу такъ ярко вырѣзывается зелень невянувшихъ хвойныхъдеревъ...

Вспоминаются дальніе счастливые годы, лѣтній вечеръ первой встрѣчи со старцемъ Амвросіемъ.

Вотъ, бродитъ согбенный, опираясь на костыль, быстро подходитъ къ нему народъ. Короткія объясненія:

—  Батюшка, хочу въ Одессу ѣхать, тамъ у меня родные, работа очень хорошо оплачивается.

—  Не дорога тебѣ въ Одессу. Туда не ѣзди.

—  Батюшка, да вѣдь я уже совсѣмъ собрался.

—  Не ѣзди въ Одессу, а вотъ въ Кіевъ, или въ Харьковъ.

И все кончено. Если человѣкъ послушается — жизнь его направлена.

Стоятъ какіе-то дальніе мужики.

—  Кто вы такіе? — спрашиваетъ старецъ своимъ слабымъ ласковымъ голосомъ.

—  Къ тебѣ, батюшка, съ подарочкомъ, отвѣчаютъ они, кланяясь: костромскіе мы, прослышали, что у тебя ножки болятъ, вотъ тебѣ мягкіе лапотки сплели ...

Съ какимъ радостнымъ, восторженнымъ чувствомъ войдешь, бывало, въ тѣсную келлію, увѣшанную образами, портретами духовныхъ лицъ и лампадами, и видишь лежащаго на твердой койкѣ, покрытымъ бѣлымъ тканьевымъ одѣяломъ, отца Амвросія. Ласково кивнетъ головой, улыбнется, скажетъ какую-нибудь шутку, и что-то чудотворное творится въ душѣ отъ одного его взгляда. Словно передъ тобой какоето живое могучее солнце, которое грѣетъ тебя, лучи котораго забрались въ глубь души, въ тайные злые уголки твоего существа, и гонятъ оттуда все темное и грязное, и сугубятъ въ тебѣ все хорошее и чистое. И часто въ какомъ-нибудь, какъ бы вскользь сказанномъ словѣ, чувствуешь, какъ онъ глубоко постигъ всю твою природу. И часто потомъ, черезъ долгіе годы, вспоминаешь предостерегающее мудрое слово старца. А какъ умѣлъ смотрѣть, какъ безъ словъ умѣлъ заглядывать однимъ взглядомъ во все существо... Чудеса творилъ невидимо, неслышно. Посылалъ больныхъ къ какому-нибудь цѣлебному колодцу, или указывалъ отслужить какому-нибудь святому молебенъ, и выздоравливали... И вспоминается онъ, тихій, ясный, простой и радостный въ своемъ неустанномъ страданіи, какъ бы отлагающій лучи своей святости, чтобы не смущать насъ, пришедшихъ къ нему со своими тяготами и грѣхами. Вѣдь онъ стоялъ въ тѣ дни уже на такой высотѣ, что являлся людямъ въ видѣніяхъ за сотни верстъ, зовя ихъ къ себѣ, что временами, когда онъ слушалъ богослуженіе, смотря на иконы, и къ нему случайно подходили съ какимъ-нибудь неотложнымъ вопросомъ, бывали ослѣплены тѣмъ благодатнымъ свѣтомъ, какимъ сіяло его лицо.

Старецъ Нектарій.

И такой человѣкъ старался быть только ласковымъ, привѣтливымъ дѣдушкой, безхитростно толкуя съ тобой о твоихъ большихъ вопросахъ и маленькихъ дѣлишкахъ!...»

Такъ долженъ былъ воспринять и вновь пришедшій юноша Николай святость и духовную красоту Амвросія. Какъ цѣльная и прямая натура, онъ отдался ему всѣмъ своимъ существомъ. Весь міръ для него сосредоточился въ отцѣ Амвросіи.

О первыхъ шагахъ молодого послушника Николая мы можемъ сказать лишь очень немногое со словъ монахини Нектаріи, залисями которой мы располагаемъ.

«Пришелъ Николай въ скитъ съ однимъ лишь Евангеліемъ въ рукахъ, 20-лѣтнимъ юношей, отличался красотой; у него былъ прекрасный ярко-красный ротъ. Для смиренія старецъ сталъ называть его «Губошлепомъ». Въ скиту онъ прожилъ около 50-ти лѣтъ (съ 1876 г. по 1923 г.). Онъ несъ различныя послушанія, въ томъ числѣ на клиросѣ. «У него былъ чудный голосъ, и когда однажды ему пришлось пѣть «Разбойника благоразумнаго», онъ спѣлъ такъ прекрасно, что самъ удивился — онъ ли это поетъ (это самъ старецъ монахинямъ разсказывалъ). Хорошихъ пѣвчихъ изъ скита переводили въ монастырь — вотъ онъ, спѣвши Разбойника, испугался и принялся фальшивить. Его сперва перевели съ праваго клироса на лѣвый, потомъ и совсѣмъ смѣстили и дали другое послушаніе».

«Былъ очень застѣнчивъ: когда его назначили завѣдывать цвѣтами, и старецъ послалъ его вмѣстѣ съ монахинями плести вѣнки на иконы, онъ очень краснѣлъ и не смотрѣлъ на нихъ. Была у него маленькая слабость: любилъ сладенькое. Старецъ разрѣшилъ ему приходить въ его келью и брать изъ шкафа нарочно положенныя для него сладости. Однажды келейникъ спряталъ въ это условленное мѣсто обѣдъ старца. Старецъ потребовалъ свой обѣдъ, а въ шкафу пусто! «Это Губошлепъ съѣлъ мой обѣдъ», объяснилъ старецъ удивленному келейнику. Однажды молодому послушнику взгрустилось, что вотъ, всѣ монахи отъ родныхъ получаютъ посылки, а ему некому послать. Узнали объ этомъ монахини, наварили варенья, накупили сластей и послали ему посылочку по почтѣ. Николай чрезвычайно обрадовался, схватилъ повѣстку и бѣгалъ въ восторгѣ по келліямъ, всѣмъ показывалъ что и ему есть посылка.

Года черезъ два по поступленіи Николая въ скитъ вышло распоряженіе начальства о высылкѣ изъ обители всѣхъ неуказныхъ послушниковъ, подлежащихъ военному призыву. «И мнѣ», разсказываетъ самъ о. Нектарій: «вмѣстѣ съ другими монастырскій письмоводитель объявилъ о высылкѣ меня изъ скита. Но къ счастью моему, по святымъ молитвамъ Старца (о. Амвросія), опасность эта миновала. Письмоводитель вскорѣ объявилъ мнѣ, что я отошелъ отъ воинской повинности только на двадцать пять дней. Прихожу къ Батюшкѣ и благодарю его за его молитвенную помощь; а онъ мнѣ сказалъ: если будешь жить по-монашески, то и на будущее время никто тебя не потревожитъ, и ты останешься въ обители навсегда». И слова старца оправдались.

«Когда о. Нектарій былъ на пономарскомъ послушаніи, у него была келлія, выходящая дверью въ церковь. Въ этой келліи онъ прожилъ 25 лѣтъ, не разговаривая ни съ кѣмъ изъ монаховъ: только сбѣгаетъ къ старцу или къ своему духовнику и обратно. Дѣло свое велъ идеально, на какомъ бы ни былъ послушаніи: всегда все у него было въ исправности. По ночамъ постоянно виднѣлся у него свѣтъ: читалъ, или молился. А днемъ часто его заставали спящимъ, и мнѣніе о немъ составили, какъ о сонливомъ, медлительномъ. Это онъ, конечно, дѣлалъ изъ смиренія».

Итакъ, о. Нектарій провелъ 25 лѣтъ въ подвигѣ почти полнаго молчанія. Кто же былъ его прямымъ старцемъ? Отецъ ли Амвросій, или, какъ утверждаетъ нынѣ покойный прот. С. Четвериковъ («Оптина Пустынь») — о. Анатолій Зерцаловъ? На этотъ вопросъ отвѣчаетъ самъ о. Нектарій. Изъ нижеприведенныхъ его словъ рисуется его отношеніе къ этимъ великимъ людямъ: о. Анатолія именуетъ онъ «духовнымъ отцомъ», а «Старецъ» это — исключительно о. Амвросій. — «Въ скитъ я поступилъ въ 1876 г. Черезъ годъ послѣ этого, Батюшка о. Амвросій благословилъ меня обращаться, какъ духовному отцу, къ начальнику скита іеромонаху Анатолію, что и продолжалось до самой кончины сего послѣдняго въ 1894 г. Къ старцу же Амвросію я обращался лишь въ рѣдкихъ и исключительныхъ случаяхъ. При всемъ этомъ я питалъ къ нему великую любовь и вѣру. Бывало, придешь къ нему, и онъ послѣ нѣсколькихъ моихъ словъ обнаружитъ всю мою сердечную глубину, разрѣшитъ всѣ недоумѣнія, умиротворитъ и утѣшитъ. Попечительность и любовь ко мнѣ недостойному со стороны Старца изумляли меня, ибо я сознавалъ, что я ихъ недостоинъ. На вопросъ мой объ этомъ, духовный отецъ мой іеромонахъ Анатолій отвѣчалъ, что причиной сему — моя вѣра и любовь къ Старцу; и что если онъ относится къ другимъ не съ такой любовью, какъ ко мнѣ, то это происходитъ отъ недостатка въ нихъ вѣры и любви къ Старцу, и что таковъ общій законъ: какъ кто относится къ Старцу, такъ точно и Старецъ относится къ нему»*{{Жизнеописаніе Оптинскаго старца іеросхимонаха Амвросія. Москва. 1900 г. стр. 134.}}.

Старецъ и его дѣйствія не подлежатъ суду ученика. Его указанія должны приниматься безъ всякихъ разсужденій. Поэтому даже защита старца воспрещается, т. к. это уже въ какомъ-то смыслѣ является обсужденіемъ или судомъ. По неопытности своей о. Нектарій защищалъ въ спорахъ своего старца, о. Амвросія, отъ нападокъ нѣкоторыхъ неразумныхъ и дерзкихъ братій. Послѣ одного изъ такихъ споровъ явился ему во снѣ его прозорливый духовникъ о. Анатолій (еще при жизни своей) и грозно сказалъ: «никто не имѣетъ права обсуждать поступки Старца, руководясь своимъ недомысліемъ и дерзостью; старецъ за свои дѣйствія дастъ отчетъ Богу; значенія ихъ мы не постигаемъ» *{{Воспоминанія Архим. Пимена, настоятеля Николаевскаго монастыря, что на Угрѣшѣ. Москва, 1877 г., стр. 57.}}.

Скажемъ нѣсколько словъ о скитоначальникѣ о. Анатоліи. По словамъ о. Пимена, настоятеля Николо-Угрѣшскаго м-ря (оставившаго послѣ себя цѣнныя записки*{{С. А. Нилусъ. На берегу Божьей рѣки. Сергіевъ Посадъ. Часть 1-я.}}, о. Анатолій Зерцаловъ раздѣлялъ еще при жизни о. Амвросія его труды по старчеству. Онъ былъ изъ студентовъ семинаріи, трудившихся въ переводахъ святоотеческихъ книгь при о. Макаріи, совмѣстно съ о. Амвросіемъ и о. Климентомъ Зедергольмомъ. «Съ 1894 года о. Анатолій состоялъ духовникомъ всего братства и скитоначальникомъ. Почти всѣ посѣтители, бывшіе у старца Амвросія на благословеніи, приходили за благословеніемъ и совѣтами также къ о. Анатолію; онъ былъ старцемъ и нѣкоторыхъ братій Пустыни и скита, и у большинства сестеръ Шамординской Общины», — такъ повѣствуетъ о. Пименъ. И добавляетъ: «Онъ настолько преданъ былъ умной молитвѣ, что оставлялъ всякія заботы о вещественномъ, хотя и несъ званіе скитоначальника». Послѣ кончины о. Амвросія (1891 г.), о. Анатолій былъ старцемъ всего братства. Скончался 25-го января 1894 г. семидесяти двухъ лѣтъ.

Прямымъ ученикомъ о. Анатолія былъ старецъ о. Варсонофій, († 1912), въ міру полковникъ, прибывшій въ Оптину, когда о. Амвросій былъ уже въ гробу. Старецъ Варсонофій обладалъ высокими духовными дарованіями, провелъ немало лѣтъ въ затворѣ.

По вступленіи о. Варсонофія въ Оптину въ 1891 г., о. Анатолій назначилъ его келейникомъ къ о. Нектарію, тогда іеромонаху. Подъ руководствомъ послѣдняго въ теченіе десяти лѣтъ о. Варсонофій изучалъ теоретически и практически св. Отцовъ и прошелъ всѣ монашескія степени вплоть до іеромонашества.

Но вернемся къ о. Нектарію, который, пробывъ два съ половиною десятка лѣтъ въ уединеніи и молчаніи, ослабилъ, наконецъ, свой затворъ. Дневникъ С. А. Нилуса «На берегу Божьей рѣки» (1909) даетъ намъ обликъ будущаго старца, когда онъ началъ изрѣдка появляться среди людей. Мы видимъ о. Нектарія, говорящаго притчами, загадками, съ оттѣнкомъ юродства, часто не безъ прозорливости. «Младенствующій другъ нашъ», называетъ его Нилусъ. Эта манера о. Нектарія была формой его вящей скрытности, изъ-за боязни обнажить свои благодатные дары.

Многія страницы этого оптинскаго дневника (1909 г.) содержатъ записи общенія автора съ будущимъ старцемъ.

Изъ этихъ записей возстаетъ живой обликъ отца Цектарія, выявляются его взгляды и воззрѣнія, а также тутъ не мало есть и его личныхъ разсказовъ о своемъ дѣтствѣ. Поэтому записи его цѣнны въ качествѣ біографическаго матеріала*{{С А. Нилусъ. На Берегу Божьей рѣки. Часть 1-я. Сергіевъ Посадъ. 1916 г.}}.

Готовимся къ 8-му іюня быть причастниками Святыхъ Христовыхъ Таинъ. Врагъ не дремлетъ и сегодня передъ исповѣдью хотѣлъ было, угостить меня крупной непріятностью, подавъ поводъ къ недоразумѣнію съ отцомъ настоятелемъ, котораго я глубоко почитаю и люблю. Но не даромъ прошли для меня два года жизни бокъ о бокъ съ монашескимъ смиреніемъ Оптинскихъ подвижниковъ — смирился и я, какъ ни было то моему мірскому самолюбію трудно. Было это искушеніе за поздней обѣдней, послѣ которой мы должны были съ женой идти на исповѣдь къ нашему духовному старцу, о. Варсонофію. Вернулись послѣ исповѣди домой, вхожу на подъѣздъ, смотрю, — а на свѣже-написанномъ небѣ моего этюда масляными красками кто-то углемъ крупными буквами во все небо написалъ пофранцузски — le nuee (туча).

Я сразу догадался, что виновникомъ этого «озорства» не могъ быть никто другой, кромѣ нашего друга, отца Нектарія: это было такъ похоже на склонность его къ нѣкоторому какъ бы юродству, подъ которымъ для меня часто скрывались назидательные уроки той или иной христіанской добродѣтели. Это онъ, несомнѣнно онъ, прозрѣвшій появленіе тучки на на моемъ духовномъ небѣ; онъ, мой дорогой батюшка, любящій иногда, къ общему изумленію, вставить въ рѣчь свою неожиданное французское слово!... Заглянулъ я на нашу террасу, а онъ, любимецъ нашъ, сидитъ себѣ въ уголку и благодушно посмѣивается, выжидая, что выйдетъ изъ его шутки.

—  «Ахъ, батюшка, батюшка!» — смѣюсь я вмѣстѣ съ нимъ: «ну, и проказникъ!»

А «проказникъ» всталъ, подошелъ къ этюду, смахнулъ рукавомъ своего подрясника надпись и съ улыбкой объявилъ:

—  «Видите, — ничего не осталось!».

Ничего и въ сердцѣ моемъ не осталось отъ утренней смуты. Несомнѣнно, у друга нашего есть второе зрѣніе, которымъ онъ видитъ то, что скрыто для глазъ обыкновеннаго человѣка. Не даромъ же и благочестнаго житія его въ монастырѣ безъ малаго сорокъ лѣтъ.


Сегодня первый день церковнаго новаго года. Погода сегодня дивная. Солнце по весеннему грѣетъ и заливаетъ веселыми лучами нашъ садикъ и чудный Оптинскій боръ, съ востока и юга подступившій почти вплотную къ нашему уединенію. Я вышелъ на террасу и чуть не задохнулся отъ наплыва радостно благодарныхъ чувствъ къ Богу, отъ той благодати и красоты, которыми безъ числа и безъ мѣры одарилъ насъ Господь, поселивъ насъ въ этомъ раю монашескомъ. Что за миръ, что за безмятежіе нашего здѣсь отшельничества; что за несравненное великолѣпіе окружающей насъ почти дѣвственной природы! Вѣдь, соснамъ нашимъ, величаво склоняющимъ къ намъ свои пышнозеленыя могучія вершины, не по полтысячи ли лѣтъ будетъ? Не помнять ли нѣкоторыя изъ нихъ тѣхъ лютыхъ дней, когда злые татарове шли на Козельскъ, подъ стѣнами и бойницами котораго грозный ихъ Батый задержанъ былъ на цѣлыя семь недѣль доблестью отцовъ теперешнихъ сосѣдей Оптинскихъ?.. И стою я, смотрю на всю эту радость, дышу и не надышусь, не налюбуюсь, не нарадуюсь...

«И вспомнилъ Іаковъ, — слышу я за спиной своей знакомый голосъ: что изъ страны своей онъ вышелъ и перешелъ черезъ Іорданъ только съ однимъ посохомъ, и вотъ — передъ нимъ его два стана. И сказалъ въ умиленіи Іаковъ Богу: Господи, какъ же я малъ предъ Тобою».

Я обернулся, уже зная, что это онъ, другъ нашъ. И заплакало тутъ мое окаянное и грѣшное сердце умиленными слезами къ Богу отцовъ моихъ, и [sic]

—  «Господи, какъ же я малъ предъ Тобою!»

А мой батюшка, смотрю, стоитъ тутъ же рядомъ со мной и радуется.

—  «Любуюсь я», — говоритъ, — «на ваше обтежитіе, батюшка баринъ, и дивуюсь, какъ это вы благоразумно изволили поступить, что не пренебрегли нашей худостью».

«Нѣтъ, не такъ», — возразилъ я, — «это не мы, а обитель ваша святая не пренебрегла нами, нашимъ, какъ вы его называете, общежитіемъ».

Онъ, какъ будто не слыхалъ моего возраженія, вдругъ улыбнувшись своей тонкой улыбкой, обратился ко мнѣ съ такимъ вопросомъ:

—  «А извѣстно ли вамъ, сколько отъ сотворенія міра и до нынѣшняго дня было истинныхъ общежитій?

Я сталъ соображать.

—   Вы лучше не трудитесь думать, я самъ вамъ отвѣчу — три!»

—  «Какія?»

—   «Первое — въ Эдемѣ, второе — въ христіанской общинѣ во дни апостольскіе, а третье»...

Онъ пріостановился... «А третье — въ Оптиной при нашихъ великихъ старцахъ».

Я вздумалъ возразить: — «А Ноевъ ковчегъ-то?»

—  «Ну», — засмѣялся онъ, — «какое же это общежитіе? Сто лѣтъ звалъ Ной къ себѣ людей, а пришли одни скоты. Какое же это общежитіе?!»

Сегодня, точно подарокъ къ церковному новому году, батюшка нашъ преподнесъ намъ новый камень самоцвѣтный изъ неисчерпаемаго ларца, гдѣ хранятся драгоцѣнныя сокровища его памяти.

—  «Вотъ у насъ въ моемъ дѣтствѣ тоже было нѣчто вродѣ Ноева ковчега, только людишечки мы были маленькіе, и ковчежекъ намъ былъ по росту, тоже малюсенькій: маменька, я — ползунокъ, да котикъ нашъ сѣренькій. Ахъ, скажу я вамъ, какой расчудесный былъ у насъ этотъ котикъ!... Послушайте-ка, что я вамъ про него и про себя разскажу!

—  «Я былъ еще совсѣмъ маленькимъ ребенкомъ», такъ началъ свое повѣствованіе о. Нектарій: «такимъ маленькимъ, что не столько ходилъ, сколько елозилъ*{{«Ползалъ», по орловскому говору.}} по полу, а больше сиживалъ на своемъ сѣдалищѣ, хотя кое-какъ уже могъ говорить и выражать свои мысли. Былъ я ребенокъ кроткій, въ достаточной мѣрѣ послушливый, такъ что матери моей рѣдко приходилось меня наказывать. Помню, что на ту пору мы съ маменькой жили еще только вдвоемъ, и кота у насъ не было. И вотъ, въ одно прекрасное время мать обзавелась котенкомъ для нашего скромнаго хозяйства. Удивительно прекрасный былъ этотъ кругленькій и веселенькій котикъ, и мы съ нимъ быстро сдружились такъ, что, можно сказать, стали неразлучны. Елозію ли я по полу, — онъ ужъ тутъ, какъ тутъ и объ меня трется, выгибая свою спинку; сижу ли я за миской съ приготовленной для меня пищей, — онъ приспособится сѣсть со мной рядышкомъ, ждетъ своей порціи отъ моихъ щедротъ; а сяду, — онъ лѣзетъ ко мнѣ на колѣни и тянется мордочкой къ моему лицу, норовя, чтобы я его погладилъ. И я глажу его по шелковистой шерсткѣ своей рученкой, а онъ себѣ уляжется на моихъ колѣнкахъ, зажмуритъ глазки и тихо поетъ-мурлычетъ свою пѣсенку ...

Долго длилась между нами дружба, пока едва не омрачилась такимъ событіемъ, о которомъ даже и теперь жутко вспомнить.

Мѣсто мое, у котораго я обыкновенно сиживалъ, помѣщалось у стола, гдѣ, бывало, шитьемъ занималась маменька, а около моего сѣдалища, на стѣнкѣ была прибита подушечка, куда маменька вкалывала свои иголки и булавки. На меня былъ наложенъ, конечно, запретъ касаться ихъ подъ какимъ бы то ни было предлогомъ, а тѣмъ паче вынимать ихъ изъ подушки, и я запрету этому подчинялся безпрекословно.

Но, вотъ, какъ-то разъ залѣзъ я на обычное свое мѣстечко, а вслѣдъ за мной вспрыгнулъ ко мнѣ на колѣни и котенокъ. Мать въ это время куда-то отлучилась по хозяйству. Вспрыгнулъ ко мнѣ мой пріятель и ну-ко мнѣ ластиться, толкаясь къ моему лицу своимъ розовымъ носикомъ. Я глажу его по спинкѣ, смотрю на него и вдругъ глазами своими впервые близко, близко встрѣчаюсь съ его глазками. Ахъ, какіе это были милые глазки! чистенькіе, яркіе, довѣрчивые... Меня они поразили: до этого случая я не подозрѣвалъ, что у моего котика есть такое блестящее украшеніе на мордочкѣ... И вотъ смотримъ мы съ нимъ другъ на друга въ глаза, и оба радуемся, что такъ намъ хорошо вмѣстѣ. И пришла мнѣ вдругъ въ голову мысль попробовать пальчикомъ, изъ чего сдѣланы подъ лобикомъ у котика эти блестящія бисеринки, которыя такъ весело на меня поглядываютъ. Поднесъ я къ нимъ свой пальчикъ, — котенокъ зажмурился, и спрятались глазки; отнялъ пальчикъ, — они опять выглянули. Очень меня это забавило. Я опять въ нихъ, — тыкъ пальчикомъ, а глазки — нырь подъ бровки... Ахъ какъ это было весело! А что у меня самого были такіе же глазки, и что они также бы жмурились, если бы кто къ нимъ подносилъ пальчикъ, того мнѣ и въ голову не приходило... Долго ли, — коротко ли, я такъ забавлялся съ котенкомъ — уже не помню, но только вдругъ мнѣ въ голову пришло разнообразить свою забаву. Не успѣла мысль мелькнуть въ головѣ, а ужъ рученки принялись тутъ же приводить ее въ исполненіе. Что будетъ, — подумалось мнѣ, — если изъ материнской подушки я достану иголку и воткну ее въ одну изъ котиковыхъ бисеринокъ? Потянулся я къ подушкѣ и вынулъ иголку... Въ эту минуту въ горницу вошла маменька и, не глядя на меня, стала заниматься какой-то приборкой. Я невольно воздержался отъ придуманной забавы. Держу въ одной рукѣ иголку, а другой ласкаю котенка ...

—  Маменька! — говорю: — какой у насъ котеночекъ-то хорошенькій?

—  Какому же и быть! — отвѣчаетъ маменька, — плохого и брать было бы не для чего.

—  А что у него подъ лобикомъ, или глазки?

—  Глазки и есть: и у тебя такіе же.

—  А что, — говорю, — будетъ, маменька, если я котенку воткну въ глазикъ иголку?

Мать и приборку бросила, какъ обернется ко мнѣ, да какъ крикнетъ:

—  Боже тебя сохрани!

И вырвала изъ рукъ иголку.

Лицо у маменьки было такое испугакное, что его выраженіе до сихъ поръ помню. Но еще болѣе врѣзалось въ мою память восклицаніе:

—  Боже тебя сохрани!

Не наказала меня тогда мать, не отшлепала, а только вырвала съ гнѣвомъ изъ рукъ иголку и погрозила: — Если ты еще разъ вытащишь иголку изъ подушки, то я ею тебѣ поколю руку.

Съ той поры я и глядѣть даже боялся на запретную подушку.

Прошло много лѣтъ. Я уже былъ іеромонахомъ. Стояла зима. Хорошій, ясный выдался денекъ. Отдохнувъ послѣ обѣденной трапезы, я разсудилъ поставить себѣ самоварчикъ и поблагодушествовать за ароматическимъ чайкомъ. Въ келліи у меня была вода, да несвѣжая... Вылилъ я изъ кувшина эту воду, взялъ кувшинъ и побрелъ съ нимъ по воду къ бочкѣ, которая у насъ въ скиту стоитъ, обычно, у чернаго крыльца трапезной. Иду себѣ мирно и не безъ удовольствія предвкушаю радости у кипящаго самоварчика за ароматной китайской травкой. Въ скитскомъ саду ни души. Тихо, пустынно ... Подхожу къ бочкѣ, а на нее, вижу, взобрался одинъ изъ нашихъ старыхъ монаховъ и тоже на самоварчикъ достаетъ себѣ черпакомъ воду. Бочка стояла такъ, что изъ-за бугра снѣга къ ней можно было подойти только съ рдной стороны, по одной стежкѣ. По этой-то стежечкѣ я тихонько и подошелъ сзади къ черпавшему въ бочкѣ воду монаху. Занятый своимъ дѣломъ да еще нѣсколько глуховатый, онъ и не замѣтилъ моего прихода. Я жду, когда онъ кончитъ, и думаю: зачѣмъ нужна для черпака такая безобразно длинная рукоятка, да еще съ такимъ острымъ расщепленнымъ концомъ? чего добраго, еще угодитъ и въ глазъ кому-нибудь!.. Только это я подумалъ, а мой монахъ рѣзкимъ движеніемъ руки вдругъ какъ взмахнетъ этимъ черпакомъ, да какъ двинетъ концомъ его рукоятки въ мою сторону! Я едва успѣлъ отшатнуться. И еще бы на волосокъ, и быть бы мнѣ съ проткнутымъ глазомъ; а невольный виновникъ грозившей мнѣ опасности слѣзаетъ съ бочки, оборачивается, видитъ меня, и ничего не подозрѣвая, подходитъ ко мнѣ съ кувшиномъ подъ благословеніе.

— Благословите, батюшка!

Благословить-то его я благословилъ, а въ сердцѣ досадую: экій, думаю, невѣжа! Однако, поборолъ явъ себѣ это чувство, — не виноватъ же онъ, въ самомъ дѣлѣ, въ томъ, что у него на спинѣ глазъ нѣтъ, — и на этомъ умиротворился. И стало у меня вдругъ на сердцѣ такъ легко, и радостно, что и передать не могу. Иду я въ келлію съ кувшиномъ, наливши воды, и чуть не прыгаю отъ радости, что избѣгъ такой страшной опасности.

Пришелъ домой, согрѣлъ самоварчикъ, заварилъ «ароматическій чаекъ», присѣлъ за столикъ... и вдругъ, какъ бы яркимъ лучемъ освѣтился въ моей памяти давно забытый случай изъ поры моего ранняго дѣтства: котенокъ, иголка и восклицаніе матери:

— Боже тебя сохрани!

Тогда оно сохранило глазъ котенку, а много лѣтъ спустя и самому сыну... И подумайте, — добавилъ къ своей повѣсти о. Нектарій, что послѣ этого случая рукояти у черпака наполовину срѣзали, хотя я никому и не жаловался: видно всему этому надо было быть, чтобы напомнить моему недостоинству, какъ все въ жизни нашей отъ колыбели и до могилы находится у Бога на самомъ строгомъ отчетѣ».


(25-го іюня 19...)

На этихъ дняхъ наши аввы — о. архимандритъ и о. игуменъ уѣзжаютъ въ Троице-Сергіеву Лавру на монашескій съѣздъ.

Видѣлся сегодня съ о. Нектаріемъ.

—  Каковы, — спрашиваю, — мысли ваши о предстоящемъ монашескомъ съѣздѣ?

—   Мои мысли? — переспросилъ онъ меня съ улыбкой, — какія мысли у человѣка, который утромъ скорбенъ, а къ вечеру унылъ? Вы, батюшка баринъ, сто книгъ прочли: вамъ, стало быть, и книги въ руки.

Мнѣ было знакомо это присловіе о. Нектарія, и потому я не отчаялся добиться отъ него отвѣта, хотя бы и притчей, любимой формой его мудрой рѣчи. Я не ошибся.

—  Помните вы свое дѣтство? — спросилъ онъ меня, когда я сталъ настаивать на отвѣтѣ.

—  Какъ не помнить, — помню.

—  Вотъ и я, говоритъ: тоже помню. Набѣгаемся мы, бывало, ребятенки, наиграемся; вотъ, и присядемъ, или приляжемъ гдѣ-нибудь тамъ, въ укромномъ мѣстечкѣ, на вольномъ воздухѣ, да и давай смотрѣть на Божіе небушко. А по небу-то, глядишь, плывутъ-бѣгутъ легкія облачка, бѣгутъ — другъ дружку догоняютъ. Куда, задумаешься, бывало, путь они свой держатъ по голубой необъятной дали?.. Эхъ, хорошо было бы на облачкахъ этихъ прокатиться!..

—  Высоко дюже — нельзя! — со вздохомъ рѣшаетъ кампанія: — не взберешься... А, хорошо бы!

И, вотъ, среди насъ выискивается одинъ, наиболѣе смышленный: — Эхва, говоритъ: ужъ и раскисли! Какъ такъ нельзя? Здѣсь нельзя — надъ нами высоко, а тамъ, — показываетъ на горизонтѣ, — тамъ рукой ихъ достать можно. Бѣгимъ скорѣича туда, взлѣземъ, да и покатимъ!

И видимъ всѣ мы, что «смышленый» нашъ говоритъ дѣло, да къ тому же онъ и коноводъ нашъ: ну, что-жъ? — Бѣжимъ! И ужъ готова отъ словъ къ дѣлу перейти стайка неоперившихся птенцовъ-затѣйниковъ, да вспомнишь про оврагъ, черезъ который бѣжать надобно, а въ оврагѣ, небось, разбойники, — про домъ свой вспомнишь, — а въ домѣ у кого отецъ, у кого мать, да бабушка: еще вспорютъ чего добраго!.. Вспомнишь, да и махнешь рукой на свою затѣю: чѣмъ по небу-то летать, давайте-ка лучше по землѣ еще побѣгаемъ!

Сказалъ батюшка свою притчу и улыбнулся своей загадочной улыбкой: понимай, молъ, какъ знаешь!

Я не удовлетворился такимъ отвѣтомъ.

«Вы мнѣ», говорю, «батюшка, скажите прямѣе: неужели толку не выйдетъ изъ съѣзда?»

—  Осердится на нихъ Преподобный Сергій, —отвѣтилъ о. Нектарій.

—  На кого — на нихъ?

—   Да на нашихъ, что туда ѣдутъ. Чего «собираться скопомъ?» Вѣдь это запрещено монашескимъ уставомъ. Монашескій уставъ данъ Ангеломъ: не людямъ же его мѣнять-стать, да дополнять своими измышленіями... Плакать надо, да каяться у себя въ келліи наединѣ съ Богомъ, а не на позоръ собираться.

—  Какъ на позоръ? Что вы говорите, батюшка?

—  На позоръ — на публику, значитъ, на видъ всѣмъ, кому не лѣнь смѣяться надъ монахомъ, забывшимъ, что есть монахъ... Какіе тамъ могутъ быть вопросы? Все дано, все опредѣлено первыми учредителями монашескаго житія. Выше богоносныхъ отцовъ пустынныхъ кто можетъ быть?.. Каяться нужно, да въ келліи сидѣть и носу не высовывать — вотъ что одно и нужно!

—  Что бы, — говорю, — вамъ сказать все это аввамъ?

—  А вы, — вмѣсто отвѣта сказалъ мнѣ батюшка, — не поскучаете ли еще послушать сказочку?

И батюшка продолжалъ:

Жилъ былъ на свѣтѣ одинъ вельможа. Богатъ онъ былъ и знатенъ, и было у него много всякихъ друзей, ловившихъ каждое его слово и всячески ему угождавшихъ. А вельможа тотъ былъ характера крутенькаго и любилъ, чтобы ему всѣ подчинялись... Вотъ, какъ-то разъ на охотѣ съ друзьями, отошелъ къ сторонкѣ тотъ вельможа, да въ виду всѣхъ взялъ и легъ на землю, приникъ къ ней однимъ ухомъ, послушалъ, повернулся на другой бокъ, другимъ ухомъ послушалъ, да и кричитъ своимъ приспѣшникамъ:

—  Идитека всѣ сюда! Тѣ подбѣжали.

—  Лягьте — слушайте! Легли, слушаютъ.

—   Слышите? Земля трещитъ: грибы лѣзутъ. И всѣ закричали въ одинъ голосъ:

—  Слышимъ! Слышимъ!

Только одинъ изъ друзей всталъ съ земли молча.

—   Чего же ты молчишь? — спрашиваетъ вельможа: — или не слышишь?

—  Нѣтъ, — отвѣчаетъ, — не слышу. И сказалъ вельможа:

—  Э, братецъ, ты, видно тово — туговатъ на ухо! И всѣ засмѣялись надъ нимъ и съ хохотомъ подхватили слова вельможи:

—   Да онъ не только туговатъ: онъ просто на просто глухой!

Сказалъ свою сказочку батюшка и замолкъ.

—  И все тутъ? — спрашиваю.

—  Все. Чего же вамъ больше?

И то правда: чего же мнѣ больше?*{{Какое днвное прозрѣніе и поученіе заключаются въ этомъ сказаніи: какъ не вспомнить исходъ вышеизложенной «Оптинской смуты»? Не «осердился» ли преп. Сергій?}}


Продолжаю свою мысленную брань съ порокомъ куренья, но пока все еще безуспѣшно. А бросать это скверное и глупое занятіе надо: оно чувствительно для меня разрушаетъ здоровье — даръ Божій, и это уже грѣхъ.

Приснопамятный старецъ батюшка Амвросій, какъ-то разъ услыхалъ отъ одной своей духовной дочери признаніе:

—  «Батюшка! я курю, и это меня мучитъ».

—  «Ну», отвѣтилъ ей старецъ: «это бѣда невелика, коли можешь бросить».

— «Въ томъ-то», — говоритъ, «и горе, что бросить не могу!».

—  «Тогда это грѣхъ», — сказалъ старецъ: «и въ немъ надо каяться, и надо отъ него отстать».

Надо отстать и мнѣ; но какъ это сдѣлать? Утѣшаюсь словами нашихъ старцевъ, обѣщавшихъ мнѣ освобожденіе отъ этого грѣха, «когда придетъ время».

Покойный доброхотъ Оптиной Пустыни и духовный другъ ея великихъ старцевъ, архіепископъ Калужскій Григорій, не переносилъ этого порока въ духовенствѣ, но къ курящимъ мірскимъ и даже своимъ семинаристамъ, пока они не вступали въ составъ клира, относился снисходительно. Отъ ставленниковъ же, готовящихся къ рукоположенію, онъ категорически требовалъ оставленія этой скверной привычки, и курильщиковъ не рукополагалъ.

Объ этомъ мнѣ сообщилъ другъ нашъ, о. Нектарій, которому я не разъ жаловался на свою слабость.

—   «Вѣдь вы», утѣшалъ онъ меня, «батюшка-баринъ, мірскіе: что съ васъ взять? А вотъ»...

И онъ мнѣ разсказалъ слѣдующее:

— «Во дни архіепископа Григорія, мужа духоноснаго и монахолюбиваго, былъ такой случай: одинъ калужскій семинаристъ, кончавшій курсъ первымъ студентомъ и по своимъ выдающимся дарованіямъ лично извѣстный владыкѣ, долженъ былъ готовиться къ посвященію на одно изъ лучшихъ мѣстъ епархіи. Явился онъ къ архіепископу за благословеніемъ и указаніемъ срока посвященія. Тотъ принялъ его отмѣнно ласково, милостиво съ нимъ бесѣдовалъ и, обласкавъ отечески, отпустилъ, указавъ день посвященія. Отпуская отъ себя ставленника, онъ, однако, не преминулъ спросить:

—   «А что ты, брате, куревомъ-то занимаешься, или нѣтъ?»

—   «Нѣтъ, высокопреосвященнѣйшій владыка, — отвѣтилъ ставленникъ, — я этимъ дѣломъ не занимаюсь».

—  «Ну, и добре», радостно воскликнулъ владыка, — «вотъ молодецъ ты у меня!... Ну-ну, готовься, и да благословитъ тебя Господь!»

Ставленникъ архіерею, по обычаю, — въ ноги; сюртукъ распахнулся, изъза пазухи такъ и посыпались на полъ одна за другой папиросы.

Владыка вспыхнулъ отъ негодованія.

—  «Кто тянулъ тебя за языкъ лгать мнѣ?» — воскликнулъ онъ въ великомъ гнѣвѣ: «Кому солгалъ? Когда солгалъ? Готовясь служить Богу въ преподобіи и правдѣ?... Ступай вонъ! Нѣтъ тебѣ мѣста и не будетъ»...

—  «Съ тѣмъ и прогналъ лгуна съ глазъ своихъ долой... Такъ-то, батюшка-баринъ, добавилъ о. Нектарій, глядя на меня своимъ всегда смѣющимся добротой и лаской взглядомъ — «а вамъ чего унывать, что не аѳонскимъ ладаномъ изъ устъ вашихъ пахнетъ? — Предъ кѣмъ вы обязаны?... А знаете что? — воскликнулъ онъ, и лицо его расцвѣтилось милой улыбкой! «вы не повѣрите! — я, вѣдь, и самъ едва не записался въ курильщики. Было это еще въ ребячествѣ моемъ, когда я дома жилъ самъ-другъ съ маменькой... Насъ, вѣдь, съ маменькой двое только и было на свѣтѣ, да еще котъ жилъ съ нами... Мы низкаго званія были и притомъ бѣдные: кому нужны такіе-то? Такъ, вотъ-съ, не услѣдила какъ-то за мной маменька, а я возьми, да и позаимствуйся отъ одного-то изъ богатенькихъ сверстниковъ табачкомъ. А у тѣхъ табачекъ былъ безъ переводу, и они имъ охотно, бывало, угощаютъ всѣхъ желающихъ. Скрутятъ себѣ вертушку, подымятъ, подымятъ, да мнѣ въ ротъ и сунутъ: «на — покури!» — Ну, за ними задымишь и самъ. Первый разъ попробовалъ: голова закружилась, а, все-таки, понравилось. Окурокъ за окуркомъ — и сталъ я уже привыкать къ баловству этому: началъ попрошайничать, а тамъ и занимать сталъ въ долгъ, надѣясь какъ-нибудь выплатить... А чѣмъ было выплачивать-то, когда сама мать перебивалась, что называется, съ хлѣба на квасъ, да и хлѣба-то не всегда вдоволь было... И, вотъ, стала маменька за мной примѣчать, что отъ меня, какъ будто, табачкомъ припахиваетъ ...

—  «Ты, что это, Коля (меня въ міру Николаемъ звали), никакъ курить сталъ поваживаться?» — нѣтъ-нѣтъ, да и спроситъ меня матушка.

—  «Что вы», — говорю, «маменька? — и не думаю!» А самъ скорѣй къ сторонкѣ, будто по дѣлу. Сошло такъ разъ, другой, а тамъ и попался: не успѣлъ я разъ какъ-то тайкомъ заемнымъ табачкомъ затянуться, а маменька — шасть! тутъ какъ тутъ:

—  «Ты сейчасъ курилъ?» — спрашиваетъ.

Я опять: «Нѣтъ, маменька!»

А гдѣ тамъ — нѣтъ? — отъ меня чуть не за версту разитъ — табачищемъ ... Ни слова маменька тутъ не сказала, но такимъ на меня взглянула скорбнымъ взглядомъ, что можно сказать, всю душу во мнѣ перевернула. Отошла она отъ меня куда-то по хозяйству, а я забрался въ укромный уголокъ и сталъ неутѣшно плакать, что огорчилъ маменьку, мало — огорчилъ, обманулъ и солгалъ вдобавокъ. Не могу выразить, какъ было то мнѣ больно!.. Прошелъ день, настала ночь, мнѣ и сонъ на умъ нейдетъ: лежу въ своей кроваткѣ и все хлюпаю (орловскій говоръ), лежу и хлюпаю... Маменька услыхала.

—  «Ты что это, Коля? — никакъ плачешь?»

—  «Нѣтъ, маменька».

—  «Чего-жъ ты не спишь?»

И съ этими словами матушка встала, засвѣтила огонюшка и подошла ко мнѣ; и у меня все лицо отъ слезъ мокрое и подушка мокрехонька ...

И что у насъ тутъ между нами было... И наплакались мы оба и помирились мы, наплакавшись сь родимой, хорошо помирились!

Такъ и кончилось баловство мое съ куреньемъ».


Заходилъ провѣдать давно бывавшій у насъ другъ нашъ, о. Нектарій.

—  «Что давно не видать было васъ, батюшка» — встрѣтили мы такимъ вопросомъ этого полузатворника, извѣстнаго всѣмъ Оптинскимъ монахамъ сосредоточенностью своей жизни.

«А я думаю», отвѣтилъ онъ съ улыбкой, «что грѣшному Нектарію довольно было видѣть васъ и единожды въ годъ, а я который уже разъ въ году у васъ бываю!.. Монаху — три выхода: въ храмъ, въ келлію и въ могилу; вотъ законъ для монаха».

—  «А если дѣло апостольской проповѣди потребуетъ?» — возразилъ я.

—  «Ну», отвѣтилъ онъ мнѣ, для этого ученые академисты существуютъ, а я необразованный человѣкъ низкаго званія».

А между тѣмъ тотъ «человѣкъ низкаго званія» начитанностью своей поражалъ не одного меня, а многихъ, кому только удавалось приходить съ нимъ въ соприкосновеніе.

Я разсказывалъ батюшкѣ о небесномъ знаменіи, бывшемъ на Москвѣ въ началѣ мѣсяца. (Ложныя солнца и луна).

—  «Какъ вы на эти явленія смотрите?»

—   «Э, батюшка баринъ», — о. Нектарій иногда меня такъ называетъ — «какъ моему невѣжеству отвѣчать на такіе вопросы? Мнѣ ихъ задавать, а вамъ отвѣчать: вѣдь вы сто книгъ прочли; а я человѣкъ темный».

—  «Да вы не уклоняйтесь, батюшка, отъ отвѣта», возразилъ я: «въ моихъ ста книгахъ, что я прочелъ, быть можетъ, тьма одна, а въ вашей одной монашеской, которую вы всю жизнь читаете, свѣту на весь міръ хватитъ».

Отецъ Нектарій взглянулъ на меня серьезно, испытующе.

—   «Вамъ, собственно, какого отъ меня отвѣта нужно?» — спросилъ онъ.

—  «Да такого, который бы отвѣтилъ на мою душевную тревогу: таковы ли будутъ знаменія на небѣ, на солнцѣ и лунѣ и звѣздахъ, которымъ, по словамъ Спасителя, и надлежитъ быть предъ кончиной міра?»

— «Видите ли, чего захотѣли отъ моего худоумія!»

— Нѣтъ, батюшка-баринъ, не моей это мѣры, — отвѣтилъ на мой вопросъ о. Нектарій: а, вотъ, одно, по секрету, ужъ такъ и быть, я вамъ скажу: въ прошломъ мѣсяцѣ, — точно не упомню числа, — шелъ со мной отъ утрени отецъ игуменъ, (старецъ Варсонофій), да и говоритъ мнѣ:

—  «Я, о. Нектарій, страшный сонъ видѣлъ, такой страшный, что еще и доселѣ нахожусь подъ его впечатлѣніемъ... я его потомъ какъ-нибудь разскажу — добавилъ, подумавъ, о. игуменъ, пошелъ въ свою келью. Затѣмъ, прошелъ шага два, повернулся ко мнѣ и сказалъ:

—  «Ко мнѣ антихристъ приходилъ. Остальное разскажу послѣ».

—   «Ну и что же», перебилъ я о. Нектарія, «что же онъ вамъ разсказалъ?»

—   «Да, ничего! — отвѣтилъ о. Нектарій: самъ онъ этого вопроса ужъ болѣе не поднималъ, а вопросить его я побоялся: такъ и остался поднесь этотъ вопросъ невыясненнымъ... Что же касается до небесныхъ знаменій и до того, какъ относиться къ нимъ и къ другимъ явленіямъ природы, выходящимъ изъ ряда обыкновенныхъ, то самъ я открывать ихъ тайны власти не имѣю. Помнится, что около 1885 года, при скитоначальникѣ отцѣ Анатоліи (Зерцаловѣ), выдался среди зимы такой необыкновенный солнечный закатъ, что по всей Оптиной снѣгъ около часу казался кровью. Покойный отецъ Анатолій былъ мужъ высокой духовной жизни, и истинный дѣлатель умной молитвы и прозорливецъ: ему, должно быть, чтони-будь объ этомъ явленіи было открыто, и онъ указывалъ на него, какъ на знаменіе вскорѣ имѣющихъ быть кровавыхъ событій, предваряющихъ близкую кончину міра».

—   «Не говорилъ ли онъ вамъ въ то время, что антихристъ уже родился?»

—  «Такъ опредѣленно онъ, помнится, не высказывался, но прикровенно о близости его явленія онъ говорилъ часто. Въ Бѣлевскомъ женскомъ монастырѣ у о. Анатолія было не мало духовныхъ дочекъ. Одной изъ нихъ, жившей съ матерью, монахиней, онъ говорилъ: «мать-то твоя не доживетъ, а ты доживешь до самаго антихриста»: Мать теперь умерла, а дочка все еще живетъ хоть ей теперь ужъ подъ восемьдесятъ лѣтъ».

—  «Неужели, батюшка, такъ близка развязка?» О. Нектарій улыбнулся и изъ серьезнаго тона сразу перешелъ въ шутливый:

—   «Это вы», отвѣтилъ онъ, смѣясь, «въ какой-нибудь изъ своихъ ста книгъ прочтите».

И съ этими словами о. Нектарій, перевелъ разговоръ на какуюто обыденную тему.


То была запись отъ конца марта, а вотъ запись отъ 1-го іюля:

«Зашелъ о. Нектарій. Преподавъ мнѣ благословеніе, задержалъ мою руку въ своей и говоритъ серьезно съ какой-то торжественной разстановкой:

—  «Въ дому Давидову страхъ великъ».

И засмѣялся — куда вся серьезность дѣвалась!

—   «Что это — спрашиваю, — значитъ?» Отецъ Нектарій опять сталъ серьезенъ.

—  «Нѣкто изъ нашихъ скитянъ» — отвѣтилъ онъ мнѣ, — «сонъ на дняхъ такой видѣлъ: — «будто онъ [мнѣ, — «сонъ на дняхъ такой видѣлъ: будто онъ ]дывается въ сторону царскихъ вратъ и, къ ужасу своему, видитъ, что тамъ стоитъ изображеніе звѣря»...

—  «Какого звѣря ...»

—  «Апокалипсическаго. Видъ его былъ столь страшенъ, что не поддается описанію. Образъ этотъ, на глазахъ имѣвшаго видѣніе, трижды измѣнилъ свой видъ, оставаясь все тѣмъ же звѣремъ». Сказалъ это отецъ Нектарій, махнулъ рукой и добавилъ: «Впрочемъ, мало ли что монашескому худоумію можетъ присниться, или привидѣться!»

Не придавайте, молъ, значенія рѣчамъ моимъ...

16-ое іюня. Заходилъ о. Нектарій и ни съ того, ни съ сего завелъ рѣчь о какой-то знатной дамѣ, которую намъ нужно ждать къ себѣ — что это была за дама? Нашъ другъ спроста не говоритъ.

19-ое іюня. Къ намъ просится Олимпіада Ѳеодоровна, давнишній нашъ другъ и большая наша любимица. Сегодня отъ нея получили письмо, — она давно намъ не писала, — и въ этомъ письмѣ она умоляетъ принять ее въ общеніе съ нашей жизнью. Пишетъ, что готова жить хоть въ Козельскѣ, лишь бы поближе быть къ тому источнику, изъ котораго мы черпаемъ живую воду, жить тѣмъ, чѣмъ жива душа наша.

Не наша ли Липочка та знатная дама, которую намъ предвозвѣстилъ о. Нектарій? Не знатна она родовитостью и богатствомъ, но душа ея поистинѣ знатная — добрая, любящая, кроткая ... Головка, вотъ только, у насъ путаная: живя постоянно въ Петербургѣ въ общеніи съ людьми новаго толка, не исключая духовныхъ лицъ обновленческаго направленія, наша Липочка соскочила съ оси подлиннаго Православія и теперь мечется изъ стороны въ сторону, нигдѣ не обрѣтая себѣ покоя.

7-го іюня. Пріѣхала къ намъ наша любимица и и другъ нашъ О. Ѳ. Р-на, о которой я уже упоминалъ раньше, предполагая видѣть въ ней «знатную даму», предсказанную о. Нектаріемъ... Ну, и измочалилъ же ее, бѣдную, міръ...

Давно не бывавшій у насъ о. Нектарій сегодня пожаловалъ, — точно предвидѣлъ пріѣздъ своей «знатной дамы» и съ мѣста завелъ разговоръ о звѣздахъ, увѣряя, что на картѣ звѣзднаго неба онъ нашелъ свою «счастливую звѣзду».

Наша Липочка слушала его рѣчи не безъ удивленія, затѣмъ отвела меня въ сторону и тихонько спросила:

—  «Къ чему это онъ все говоритъ?»

—  «Не знаю».

—   «Вы ничего ему про меня не разсказывали?»

—  «Нѣтъ».

—  «Странно».

—  «Что-жъ страннаго?»

—  «Да, то странно, я, — именно я, — всю жизнь искала свою «счастливую звѣзду» и не нашла ея до сихъ поръ».

—  «А онъ, — говорю, — видите, нашелъ!»

—  «Разсказывайте!?»

—   «Присмотритесь поближе къ Оптиной, къ нашей жизни, къ нашимъ интересамъ: быть можетъ и вы свою звѣзду найдете...»

—  «А вы» — спросила Липочка, — «вашу нашли?» .— «Видите», — говорю, — «не ищемъ, — стало быть нашли!»

Липочка задумалась, но, кажется, рѣчамъ моимъ не очень повѣрила.


Дошло до моего слуха, что одинъ довольно мнѣ близкій по прежнимъ моимъ связямъ въ Орловской губерніи человѣкъ желаетъ по смерти своей оставить значительный капиталъ на учрежденіе при одной изъ духовныхъ академій каѳедры церковнаго ораторскаго искусства.

Скорбно стало мнѣ такое извращеніе пониманія хорошимъ человѣкомъ источника церковнаго проповѣдничества. Бесѣдовали мы на эту тему съ отцомъ Нектаріемъ. Говорилъ-то, правда, больше я, а онъ помалкивалъ, да блестѣлъ тонкой усмѣшкой въ глубинѣ зрачковъ и въ углахъ своихъ яркихъ, свѣтящихся глазъ.

— «Ну, а вы», — спрашиваю, — «батюшка, что объ этомъ думаете?»

«Мнѣ», — отвѣчаетъ онъ съ улыбкой: «къ вамъ приникать надобно, а не вамъ заимствоваться отъ меня. Простите меня великодушно: вы вѣдь сто книгъ прочли, а я-то? — утромъ скорбенъ, и къ вечеру унылъ»...

А у самого глаза такъ и заливаются дѣтскимъ смѣхомъ.

—  «Ну-те хорошо! (это у о. Нектарія такое присловье). Ну-те, хорошо! Каѳедру, вы говорите, краснорѣчія хотятъ завести при академіи. Можетъ быть, и къ добру. А не слыхали ли вы о томъ, какъ нѣкій деревенскій іерей, не обучившись ни въ какой академіи, пронзилъ словомъ своимъ самого Царя? да еще Царя-то какого? спасителя всей Европы — Александра Благословеннаго!»

—  «Не слыхалъ, батюшка».

—  «Такъ не поскучайте послушать. Было это въ одну изъ поѣздокъ царскихъ по Россіи, чуть ли не тогда, когда онъ изъ Петербурга въ Таганрогъ ѣхалъ. Въ тѣ времена, изволите знать, желѣзныхъ дорогъ не было, и цари по царству своему ѣздили на коняхъ. И, вотъ, случилось Государю проѣзжать черезъ одно бѣдное село. Село стояло на царскомъ пути, и проѣзжать его Царю приходилось днемъ, но остановки въ немъ царскому поѣзду по маршруту не было показано. Мѣстный священникъ это зналъ, но по царелюбію своему, все-таки, пожелалъ царскій поѣздъ встрѣтить и проводить достойно. Созвалъ онъ своихъ прихожанъ къ часу проѣзда ко храму, расположенному у самой дороги царской. Собрались всѣ въ праздничныхъ нарядахъ, — вышелъ батюшка въ свѣтлыхъ ризахъ, съ крестомъ въ рукахъ, а обокъ его дьячекъ со святой водой и съ кропиломъ — и стали ждать, когда запылитъ дорога и покажется государевъ поѣздъ. И, вотъ, когда показался въ виду царскій экипажъ, поднялъ священникъ крестъ высоко надъ головой и сталъ имъ осѣнять грядущаго въ путь Самодержца. Замѣтилъ это Государь и велѣлъ своему поѣзду остановиться, вышелъ изъ экипажа и направился къ священнику. Далъ ему іерей Божій приложиться ко кресту, окропилъ его святой водою, перекрестился самъ и сказалъ такое слово:

«Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Царь земный! вниди въ домъ Царя Небеснаго, яко твое есть царство, и Его сила и слава нынѣ и присно, и во вѣки вѣковъ. Аминь».

И что жъ вы, мой батюшка С. А., думаете? вѣдь такъ пронзило слово это сердце царское, что тутъ же Царь велѣлъ адъютанту выдать священнику на церковныя нужды пятьдесятъ рублей. Мало того: заставилъ повторить слово и еще пятьдесятъ рублей пожертвовалъ. Во сто цѣлковыхъ оцѣнилъ Государь краткое слово сельскаго батющки»...

Прервалъ свой разсказъ о. Нектарій и засмѣялся своимъ дѣтскимъ смѣхомъ...

—   «Впрочемъ, добавилъ онъ съ серьезнымъ видомъ: «вы, батюшка-баринъ, изволили сто книгъ прочесть — вамъ и книги въ руки».

Потомъ помолчалъ немного и сказалъ:

—  «Когда посвящалъ меня въ іеромонахи бывшій нашъ благостнѣйшій владыка Макарій, то онъ, святительскимъ своимъ прозрѣніемъ, проникнувъ въ мое духовное неустройство, сказалъ мнѣ по рукоположеніи моемъ тоже краткое и тоже сильное слово, и настолько было сильно это, что я его до конца дней моихъ не забуду. И много-ль всего-то и сказалъ онъ мнѣ? Подозвалъ къ себѣ въ алтарь, да и говоритъ: «Нектарій! Когда ты будешь скорбенъ и унылъ, и когда найдетъ на тебя искушеніе тяжкое, то ты только одно тверди:

«Господи, пощади, спаси и помилуй раба Твоего — іеромонаха Нектарія!» — «Только всего вѣдь и сказалъ мнѣ владыка, но слово его спасало меня не разъ и доселѣ спасаетъ, ибо оно было сказано со властію». Власть эту можно получить только отъ Бога.

Сегодня тотъ же о. Нектарій въ бесѣдѣ о тѣснотѣ монашескаго пути, вспомнилъ объ одномъ своемъ собратѣ по скиту, нѣкоемъ о. Стефанѣ, проводившемъ благочестное житіе въ обители 25 лѣтъ и все-таки не устоявшемъ до конца въ своемъ подвигѣ.

Дѣло было въ томъ, что о. Стефанъ безъ благословенія обители издалъ, сдѣланныя имъ выписки изъ твореній Св. Іоанна Златоустаго. Изданіе это, къ слову сказалъ, въ свое время среди мірянъ имѣло успѣхъ не малый, разсказывалъ о. Нектарій: «Дошла и до рукъ Оптинскаго настоятеля архимандрита Исаакія. Позвалъ онъ къ себѣ Стефана, да и говоритъ, показывая на книжку:

— «Это чье?»

—  «Мое».

—  «А гдѣ ты живешь?».

—  «Въ скиту».

—  «Знаю, что въ скиту. А у кого благословлялся это печатать?».

— «Самъ напечаталъ».

—  «Ну, когда «самъ», такъ, чтобъ твоей книжкой у насъ и не пахло. Понялъ? Ступай!»

Только и было у нихъ разговору. И жестоко оскорбился Стефанъ на архимандрита, но обиду затаилъ въ своемъ сердцѣ и даже старцу о ней не сказалъ ни слова. Когда пришло время пострига, — его и обошли за самочиніе мантіей: взялъ Стефанъ, да и вышелъ въ міръ, ни во что вмѣнивъ весь свой двадцатилѣтній подвигъ. Прожилъ онъ на родинѣ, въ своемъ двухъ-этажномъ домѣ, что-то лѣтъ съ пять, да такъ въ міру и померъ».

Разсказывалъ мнѣ о. Нектарій скорбную эту повѣсть, заглянувъ мнѣ въ глаза, усмѣхнулся и сказалъ:

—   «Вотъ что можетъ иногда творить авторское самолюбіе!»

А у меня и недоразумѣніето мое съ о. архимандритомъ чуть не вознйкло на почвѣ моего авторскаго самолюбія.

И откуда о. Нектарій это знаетъ? А знаетъ, и нѣтъ-нѣтъ, да преподастъ мнѣ соотвѣтственное назиданіе.

Уходя отъ насъ и благословивъ меня, о. Нектарій задержалъ мою руку въ своей рукѣ и засмѣялся своимъ дѣтскимъ смѣхомъ.

— «А вы все это запишите!»

Вотъ и записываю.

 

Hosted by uCoz