3. «Не гонитесь за большимъ».

Впервые я услышалъ о существованіи оптинскихъ старцевъ, будучи студентомъ въ Москвѣ. Тамъ я познакомился съ молодежью изъ очень вѣрующей и благочестивой семьи Д. изъ г. Козлова. Двое братьевъ и двѣ сестры учились въ Москвѣ, и одинъ изъ братьевъ былъ моимъ однокурсникомъ. Отъ нихъ я узналъ, что всѣ они — восемь братьевъ и сестеръ — были духовными дѣтьми старца Анатолія Оптинскаго, почти ежегодно посѣщали его и ничего не дѣлали безъ его благословенія. Они мнѣ очень совѣтовали побывать въ Оптиной, но обстановка студенческой жизни какъ-то всегда мѣшала мнѣ осуществить эту поѣздку. Занятія въ спеціальномъ техническомъ учебномъ заведеніи требовали очень много времени, а на каникулы я всегда уѣзжалъ домой или на студенческую практику. И только послѣ окончанія курса, уже при большевикахъ, обстоятельства позволили мнѣ попасть въ Оптину.

Лѣтомъ 1918 г., когда уже вся русская земля была потрясена до основанія, передо мной, — какъ и передъ всей интеллигенціей — сталъ вопросъ: что дѣлать дальше? Многіе категорически отказывались поступать на службу въ новыя большевицкія учрежденія, расчитывая на скорое паденіе ихъ власти; другіе ждали иностраннаго вмѣшательства и выжидали. И когда частныя и общественныя учрежденія закрывались, то безработные интеллигенты предпочитали торговать всякимъ старьемъ или жить на продажу своихъ вещей, чѣмъ идти на службу къ большевикамъ.

Наконецъ, наступилъ и для меня такой моментъ, когда учрежденіе, въ которомъ я работалъ, должно было закрыться. Конечно, имѣя дипломъ инженера, я могъ бы легко устроиться, но гдѣ именно? Возможностей было много, мои товарищи и профессора звали меня въ различныя, вновь открываемыя, совѣтскія учебныя и научно-техническія учрежденія. Но меня какъ-то мало привлекало все это, мнѣ хотѣлось сохранить свою внутреннюю свободу и укрѣплять свою духовную Жизнь, еще такую слабую и неустойчивую. Вотъ въ этито дни я особенно началъ думать о необходимости поѣхать въ Оптину, чтобы посовѣтоваться со старцемъ.

Случилось такъ, что наше учрежденіе, объявивъ свою ликвидацію, предложило своимъ служащимъ явиться черезъ три дня за разсчетомъ. Чтобы использовать эти дни, я рѣшилъ поѣхать въ Оптину со своими знакомыми; это былъ Миша Д., студентъ московскаго университета, и его землякъ, немолодой купецъ, которому въ связи съ революціей грозило полное разореніе. Словомъ, всѣ мы трое стояли на распутьи и не знали, какъ дѣйствовать дальше въ наступившей революціонной неразберихѣ.

Съ большимъ трудомъ удалось намъ попасть на товарный поѣздъ, шедшій въ Калугу, потому что на пассажирскіе поѣзда невозможно было сѣсть. Чтобы имѣть право посѣтить Оптину, надо было являться въ городской исполкомъ и получить пропускъ — но на этомъ останавливаться не буду. Къ вечеру мы, наконецъ, добрались до монастыря и переночевали въ монастырской гостиницѣ. Тамъ было все еще постарому, но посѣтителей, ввиду тревожнаго времени, было немного. Въ скиту тогда жили два старца, Анатолій и Нектарій. Большинство пріѣзжихъ стремилось попасть къ старшему — о. Анатолію, но мы почему-то рѣшили обратиться къ о. Нектарію. Войдя въ скить, который находился внѣ монастыря, мы увидѣли садики и домики старцевъ, знакомые намъ по книгѣ Быкова «Тихія пристанища», а также по описанію скита въ романѣ «Братья Карамазовы» Достоевскаго.

Каждый изъ насъ, какъ вѣроятно и всѣ прочіе посѣтители Оптиной, несъ въ своей душѣ смятеніе, боль и неувѣренность, порожденные первыми мѣсяцами революціи. Многіе изъ нихъ, подобно нашему старшему спутнику, искали отвѣта на главный вопросъ: долго ли еще продержится совѣтская власть?.. И многіе были увѣрены, что оптинскіе старцы это должны точно знать...

Къ сожалѣнію, я въ свое время не записалъ подробностей нашего посѣщенія о. Нектарія; я считалъ, что память моя и такъ сохранитъ эти незабываемьія впечатлѣнія. Главное, конечно, сохранилось, но далеко не все. Мы посѣщали монастырскія службы, говѣли, но больше всего остались въ душѣ впечатлѣнія отъ встрѣчи со старцемъ. Мы вошли въ пріемную комнату старца въ его домикѣ. Насъ было человѣкъ 10-12 мужчинъ разного званія. Черезъ нѣсколько минутъ ожиданія изъ двери быстрыми неслышными шагами вышелъ маленькій, нѣсколько сгорбленный старичекъ съ небольшой сѣденькой бородкой, въ епитрахили. Помолившись на образа, онъ благословилъ всѣхъ насъ и началъ подходить къ каждому по очереди. Мы стояли цѣпочкой вдоль комнаты, а старецъ переходилъ огь одного къ другому и бесѣдовалъ. Бесѣды были короткія, о. Нектарій рѣдко съ кѣмъ задерживался и, прерывая иногда длинные разсказы посѣтителя, спѣшилъ съ отвѣтомъ; отвѣты его были быстры и немногословны, послѣ чего онъ сразу переходилъ къ слѣдующему въ очереди.

Меня болѣе всего поразила манера, съ которой о. Нектарій бесѣдовалъ со всѣми: онъ подходилъ къ собесѣднику не глядя на него, становился около него нѣсколько бокомъ, въ полъ-оборота и наклонялъ къ нему ухо, какъ будто плохо слыша или просто давая возможность говорившему не слишкомъ громко излагать свои нужды. Слушая его, о. Нектарій смотрѣлъ куда-то внизъ, но создавалось впечатлѣніе, что онъ слушаетъ васъ не ухомъ, а какимъ-то другимъ, внутреннимъ органомъ воспріятія; что ему, собственно, важны были не самыя ваши слова, а нѣчто другое, скрывающееся вь вашей душѣ, что старецъ и старался уловить...

Когда о. Нектарій подошелъ ко мнѣ, то я началъ какъ можно короче объяснять ему мое положеніе; но какъ часто бываетъ въ такихъ случаяхъ, краткости и ясности у меня не получалось. Я попытался объясниться получше, но старецъ, уже какъ бы понявъ меня, началъ говорить самъ. Какъ я уже упоминалъ, мои трудности заключались въ томъ, какую выбрать себѣ службу и чѣмъ руководствоваться при этомъ. А о. Нектарій отвѣтилъ мнѣ, примѣрно, такъ (подлинныхъ словъ не помню, но смыслъ ихъ таковъ):

— Да, да, служите, конечно ... вы вѣдь человѣкъ ученый. Но только не гонитесь за большимъ... а такъ, понемножку, полегоньку...

Вотъ и все — и онъ перешелъ къ слѣдующему. На первыхъ порахъ мнѣ даже показалось, что я не получилъ никакого отвѣта на мои нужды; вѣрнѣе, я ожидалъ отъ старца чего-то большаго, чѣмъ эти простыя слова... Но я вспомнилъ, что старцы очень часто отвѣчаютъ не прямо, а иносказательно, заставляя вдумываться въ истинный смыслъ отвѣта. Дѣйствительно, размышляя далѣе надъ его отвѣтомъ, я вскорѣ убѣдился, что получилъ вполнѣ ясный и опредѣленный отвѣтъ на мои сомнѣнія. А понявъ это, я сразу почувствовалъ необыкновенную легкость, радость и покой. Вся запутанность и противорѣчивость окружающей революціонной обстановки перестала существовать, а мои личныя проблемы стали просты и ясны.

Таковы же были и ощущенія моихъ спутниковъ. Оба они возвращались домой спокойными и укрѣпленными, хотя, въ сущности, они получили тоже не тотъ отвѣтъ, котораго искали. Старецъ, напримѣръ, никому не подалъ ни малѣйшей надежды на то, что новая власть скоро кончится. Напротивъ, о. Нектарій многимъ говорилъ о необходимости терпѣнія, молитвы, подготовки къ еще большимъ испытаніямъ ... Но тѣмъ не менѣе общее состояніе у всѣхъ, возвращавшихся отъ него, было бодрое и радостное. Мы возвращались изъ Оптиной, чтобы попасть опять въ хаосъ большевицкой революціи, но все воспринималось нами совсѣмъ иначе. И мнѣ вспоминались слова Евангелія: «Не бойся, малое стадо!..»

Такое впечатлѣніе отъ бесѣды со старцемъ еще болѣе укрѣпилось во мнѣ послѣ возвращенія въ Москву и осталось чѣмъ-то прочно вошедшимъ въ мою жизнь. Вся моя послѣдующая жизнь послужила непрерывнымъ доказательствомъ мудрости совѣта о. Нектарія. А то, что случилось со мною послѣ возвращенія въ Москву, еще больше раскрыло мнѣ все значеніе моей поѣздки въ Оптину. Вотъ почему обо всемъ этомъ необходимо разсказать подробнѣе.

1-го сентября 1918 года мы пріѣхали въ Москву и я разстался со своими спутниками. Они поѣхали къ себѣ въ Тверскую губернію, а я отправился домой, чтобы къ 12-ти часамъ быть въ своемъ учрежденіи для полученія разсчета. Но, чтобы понять дальнѣйшее, надо остановиться и пояснить, какова была политическая обстановка въ Москвѣ въ эти дни.

Боясь нападенія на Петербургъ, совѣтское правительство лѣтомъ этого года переѣхало въ Москву. Но и въ Москвѣ было неспокойно. Въ августѣ мѣсяцѣ начался рядъ антибольшевицкихъ выступленій: возстаніе подъ Москвой такъ наз. «лѣвыхъ эсэровъ», убійство бомбой германскаго посла графа Мирбаха (которому приписывали большое вліяніе на политику большевиковъ), наконецъ, покушеніе на Ленина, произведенное эсэркой Капланъ. Озлобленные большевики въ отвѣтъ на это объявили «красный терроръ»: въ Москвѣ и провинціи свирѣпствовала В.Ч.К., всюду шли аресты, облавы и разстрѣлы; тюрьмы и управленія чрезвычаекъ были переполнены. Въ эти-то страшные дни мнѣ пришлось со всѣми своими сослуживцами угодить въ знаменитую Лубянку — во внутреннюю тюрьму В.Ч.К.

Произошло все очень просто. Когда мы собрались въ своемъ учрежденіи для полученія разсчета, вдругъ оказалось, что весь домъ окруженъ чекистами — это значило, что мы попали въ облаву. Всѣхъ насъ, человѣкъ около 80-ти, согнали въ одну залу и стали обыскивать и отбирать документы. Затѣмъ партіями погрузили на открытые грузовики и подъ конвоемъ черезъ всю Москву отвезли на Лубянку. Тамъ насъ перерегистрировали вновь и распредѣлили по камерамъ. Всю ночь внизу во дворѣ трещали моторы, пріѣзжали и уѣзжали машины поступали новыя партіи арестованныхъ...

Не буду описывать подробно тѣ 6 дней, которые я провелъ на Лубянкѣ. Скажу лишь, что населеніе нашей камеры ежедневно мѣнялось: однихъ освобождали, другихъ уводили на разстрѣлы, третьихъ — нуждавшихся въ слѣдствіи — переводили въ Бутырскую тюрьму, чтобы освободить мѣсто для вновь прибывавшихъ. Слѣдуетъ отмѣтить, что въ тѣ времена судъ В. Ч. К. былъ хотя и не «милостивый», но скорый, арестованныхъ рѣдко держали долго и часто отпускали безъ всякихъ послѣдствій ...

Среди пестраго населенія нашей камеры господствовало, конечно, подавленное, тяжелое настроеніе. Одни, замѣшанные въ чѣмъ-либо, молчали, замкнувшись въ себѣ. Другіе, попавшіе случайно, надоѣдали всѣмъ своими доказательствовами, что они ни въ чемъ не виноваты. Другіе, тоже не чувствовавшіе за собой вины, сильно волновались за себя и за своихъ близкихъ. Среди арестованныхъ были кадровые офицеры-интеллигенты, купцы, духовныя лица, члены большевицкой партіи, иностранцы и даже одинъ еврейскій мальчикъ 13 лѣтъ, арестованный за появленіе на улицѣ позже установленнаго часа. Но самъ я былъ среди нихъ, кажется, едиственнымъ, кто спокойно переносилъ и свой внезапный арестъ, и всю гнетущую обстановку Лубянки. Тотъ духовный миръ, который я вынесъ изъ Оптиной, хранилъ меня отъ страха и я совсѣмъ не волновался; гораздо больше волновались за меня мои друзья, остававшіеся на свободѣ. Я же былъ увѣренъ, что все кончится для меня вполнѣ благополучно.

Среди сидѣвшихъ со мною мнѣ особенно запомнились два епископа, еще довольно молодыхъ, безъ единой сѣдины въ волосахъ; къ сожалѣнію, ихъ имена я забылъ. Они были оба въ весьма тяжеломъ состояніи и больше молчали. Я нѣсколько разъ пытался заговорить съ ними, разсказывалъ имъ, что самъ только что вернулся изъ Оптиной, про свои впечатлѣнія тамъ, но они были очень неразговорчивы. Потомъ я уже понялъ, что я имъ могъ показаться слишкомъ страннымъ своимъ спокойствіемъ и откровенными разговорами, такъ что они могли даже подумать, что я былъ спеціально къ нимъ подосланъ... Дня черезъ два ихъ вызвали ночью на допросъ — и они больше не вернулись. На слѣдующій день въ камеру явился дежурный за ихъ «вещами» — на нарахъ лежали ихъ верхнія рясы. Это означало, что они были разстрѣляны въ эту ночь. Такія скучаи у насъ были каждую ночь, такъ какъ особыхъ камеръ для «смертниковъ» тогда еще не было.

Меня дважды вызывали на ночной допросъ. Слѣдователемъ былъ совсѣмъ молодой и интеллигентный человѣкъ; потомъ я узналъ, что это былъ одинъ изъ начинающихъ поэтовъ-футуристовъ тѣхъ годовъ. Онъ со скучающимъ видомъ изучалъ мою записную книжку и разспрашивалъ о всѣхъ, чьи адреса тамъ имѣлись, но больше всего онъ интересовался моими политическими убѣжденіями и тѣмъ, съ какими политическими организаціями я былъ связанъ. Я же утверждалъ, что никогда не имѣлъ никакихъ связей съ партіями, а что имѣлъ знакомства только въ научныхъ и церковныхъ кругахъ. Объ этомъ въ тѣ первые годы революціи еще можно было говорить открыто, такъ какъ церковные круги еще не разсматривались, какъ контръ-революціонные. Но черезъ дватри года этотъ взглядъ измѣнился, всѣ церковные дѣятели начали преслѣдоваться.

Ввиду переполненія ВЧК, меня вскорѣ перевели въ Бутырскую тюрьму, гдѣ я пробылъ около 10 дней. Она была также переполнена, въ каждой камерѣ было вдвое больше нормы. Кормили гораздо хуже, чѣмъ на Лубянкѣ, почему лица, не получавшія передачъ, черезъ нѣсколько мѣсяцевъ едва ходили. Тутъ я сталъ получать передачи отъ своихъ друзей и, между прочимъ, въ первой же передачѣ получилъ отъ нихъ книгу Новаго Завѣта, которую пропустили безъ задержекъ. Впослѣдствіи и эта льгота, принятая во всѣхъ странахъ, была отмѣнена.

Когда меня снова перевезли на Лубянку, то объявили что я освобождаюсь. На слѣдующій день я получилъ документы, отобранныя вещи: часы, перочинный ножъ и пр. — и пропускъ для выхода изъ зданія ВЧК. Съ чувствомъ облегченія и благодарности Богу я вышелъ на Малую Лубянку. Свѣтило сентябрьское солнце. Притихшая и плохо убранная Москва, ожидала тяжелой голодной зимы. Сидѣвшіе со мною передали мнѣ рядъ адресовъ для посѣщенія ихъ родственниковъ. Но одинъ изъ моихъ сослуживцевъ просидѣлъ еще 2 мѣсяца въ Бутыркахъ, хотя всѣ другіе наши служащіе были выпущены. Наконецъ, уже въ ноябрѣ его выпустили, оказалось, что его имя пропустили въ спискѣ освобождаемыхъ...

Мои воспоминанія не были бы закончены, если бы я не сказалъ о томъ, какъ я осуществилъ на дѣлѣ совѣтъ о. Нектарія. Изъ практики старчества извѣстно, что совѣтъ старца долженъ быть обязательно выполненъ, иначе васъ постигнутъ всякіе несчастія. Но если вы слѣдуете совѣту старца, то Богъ помогаетъ вамъ и какъ бы «все содѣйствуетъ ко благу». Все это я испыталъ на опытѣ своей жизни.

Вскорѣ послѣ освобожденія я поступилъ на службу. Но, помня слова секретаря при техническомъ совѣтѣ одного изъ «главковъ» ВСНХ*{{Для незнакомыхъ съ совѣтской терминологіей поясню: ВСНХ это Высшій Совѣтъ Народнаго Хозяйства, а «главки» — Главныя Управленія отдѣльныхъ отраслей промышленности.}}. Главное преимущество этого мѣста состояло въ томъ, что главкъ помѣщался на той же улицѣ, гдѣ я жилъ. Однако многіе мои сотоварищи-инженеры и знакомые были весьма изумлены моимъ выборомъ, считая, что я могъ бы устроиться гораздо лучше. Но ужъ всегда такъ бываетъ, что Божіи пути по человѣческому разсужденію кажутся по крайней мѣрѣ «странными». Но какъ только наступила суровая зима, такъ сейчасъ же выяснились всѣ преимущества моего выбора. Какъ только выпалъ снегъ, такъ трамвайное движеніе прекратилось на всю зиму: нѣкому было разчищать пути. Люди, служившіе въ разныхъ комиссаріатахъ въ центрѣ Москвы, вынуждены были тратить массу силъ и времени на хожденіе. Еще хуже было тѣмъ, кто имѣлъ двѣ службы и съ утра до вечера дѣлалъ длинные концы пѣшкомъ.

Но еще болѣе я выигралъ въ чисто духовномъ отношеніи. Мои несложные секретарскіе обязанности не были утомительны, а потому у меня оставалось сравнительно много времени и силъ, которыя я вкладывалъ въ церковную жизнь. А въ этотъ годъ, благодаря мудрому руководству Святѣйшаго Патріарха Тихона, церковная жизнь въ Москвѣ чрезвычайно оживилась. Москва покрылась сѣтью братствъ, кружковъ и союзовъ, такъ какъ Патріархъ отмѣнилъ границы приходовъ и разрѣшилъ образованіе междуприходскихъ братствъ. Къ дѣятельности этихъ братствъ, руководимыхъ наиболѣе ревностными пастырями, были широко привлечены и міряне: они пѣли, читали на клиросѣ, проводили бесѣды и даже выступали съ проповѣдями. По вечерамъ совершались акаѳисты съ общенароднымъ пѣніемъ и бесѣдами послѣ нихъ. Для дѣтей, лишенныхъ уроковъ Закона Божія, устраивались бесѣды съ туманными картинами изъ Священной исторіи, молодежь собиралась отдѣльно и занималась изученіемъ церковнаго устава, Евангелія, и т. п.

Я принималъ близкое участіе въ Братствѣ Святителя Алексія, Митрополита Московскаго, во главѣ котораго стоялъ прот. Романъ Медвѣдь, бывшій настоятель Севастопольскаго собора. Къ братству были приписаны еще нѣсколько приходскихъ церквей въ разныхъ концахъ Москвы, гдѣ вели работу члены братства. Въ самомъ храмѣ братства ежедневно совершалась ранняя литургія и члены могли посѣщать ее еще до своей службы. Три раза въ недѣлю по вечерамъ были вечернія богослуженія съ бесѣдами, члены братства старались ежемѣсячно приступать къ Св. Причастію и активно участвовали въ работѣ.

Благодаря моей незагруженности служебными обязанностями, я имѣлъ возможность посвящать свои силы работѣ въ братствѣ, а потому это время принесло мнѣ громадную духовную пользу; здѣсь я окрѣпъ духовно, и началъ жить въ оградѣ Православной Церкви. Тогда же было положено и начало моей проповѣднической дѣятельности, особенно послѣ того, какъ въ 1919 году Святѣйшій Патріархъ Тихонъ посвятилъ насъ, троихъ членовъ братства въ чтецовъ, съ наименованіемъ насъ «благовѣстниками»; такіе «благовѣстники» появились тогда во многихъ братствахъ и выступали съ проповѣдями съ церковнаго амвона.

Такъ, исполняя совѣтъ о. Нектарія, я получилъ возможность закрѣпить свою связь съ Православной Церковью и получить весьма цѣнную подготовку къ моей дальнѣйшей миссіонерской работѣ. И во всей моей послѣдующей жизни въ Совѣтскомъ Союзѣ его слова всегда сбывались: какъ только я начиналъ подниматься по служебной лѣстницѣ, такъ вскорѣ у меня появлялись непріятности и осложенія; когда же я довольствовался малымъ, то жизнь текла болѣе спокойно. Впрочемъ, это уже особая тема, на которой здѣсь останавливаться не буду.

Въ заключеніе, коснусь еще вкратцѣ той дальнѣйшей духовной связи, которая совсѣмъ неожиданно установилась у меня съ о. Нектаріемъ и продолжалась до самой его кончины. Хотя моя первая и послѣдняя встрѣча съ нимъ уже связала меня невидимыми узами со старцемъ, но по волѣ Божіей онъ до конца не оставилъ меня своими молитвами.

Въ 1920 г. я уѣхалъ изъ Москвы на родину, на сѣверный Кавказъ, гдѣ жилъ все время. Почти въ то же время уѣхала въ Тульскую губернію одна изъ участницъ нашего братства, г-жа Т., дочь священника, вскорѣ принявшая тайное иночество. Проживая недалеко отъ Оптийой пустыни, она сдѣлалась духовной дочерью о. Нектарія и часто его посѣщала. Когда же монастырь закрыли, то она не переставала посѣщать старца въ тѣхъ мѣстахъ, гдѣ онъ потомъ проживалъ.

Мы изрѣдка переписывались и въ ея письмахъ я всегда получалъ отъ него благословенія. Зная, какъ я почитаю о. Нектарія, она сообщала мнѣ, что онъ молится за меня и мою семью, а иногда рисковала пересылать мнѣ отъ него иконки или листки поученій. Такимъ образомъ, я еще въ теченіе почти восьми лѣтъ продолжалъ ощущать благодатную поддержку старца и чувствовалъ въ своей жизни охраняющее дѣйствіе его молитвъ. Въ 1928 г. Т. сообщила мнѣ о смерти этого послѣдняго оптинскаго старца. И какъ разъ въ послѣдующіе годы моя жизнь замѣтно осложнилась и наступили весьма тяжелые годы въ моей жизни. Мнѣ кажется, что и здѣсь играла роль прекращеніе духовной молитвенной поддержки со стороны старца...

Прот. С. Щукинъ.

 

Hosted by uCoz