2. Подход, основанный на принципе
«Прототип спасает»

2.1. Значение слова ЛОДКА

Рассматривая значение английского слова boat 'лодка', Версхюрен (Verschueren 1985:48) пишет следующее: «Попытки определить значение слова ЛОДКА неизбежно приводят к дефиниции такого типа: «созданный человеком объект, который используется для передвижения по воде». Приверженец буквалистского подхода, столкнувшись с лодкой, имеющей пробоину, и решив все-таки называть ее лодкой (хотя она не может больше использоваться для передвижения по воде), должен будет пересмотреть свое определение: «созданный человеком объект, который нормально используется для передвижения по воде, но в котором может оказаться дыра». Далее он должен будет определить, при какой величине дыры рассматриваемый объект более не является ЛОДКОЙ, а является просто РУХЛЯДЬЮ (Wreck). Неосуществимость буквалистского подхода столь очевидна, что даже его последовательные сторонники не захотят быть обвиненными в отстаивании подобных несуразностей. Защитник альтернативной теории мог бы просто пренебречь данной дефиницией и описать лодку с дырой как отклонение от прототипической лодки».

Но вместо того чтобы обращаться к понятию прототипа, не лучше ли немного уточнить первоначальную формулу? Ведь можно сразу сказать, что лодки — это род объектов, ИЗГОТАВЛИВАЕМЫХ ДЛЯ 'передвижения по воде'. Это верно, что лодка с большой дырой не может передвигаться по воде, но зачем же основывать формулируемое определение на СПОСОБНОСТИ, вместо того чтобы основать его на ПРЕДНАЗНАЧЕНИИ?

2.2. Значение слова ХОЛОСТЯК

Превознося «размытость» и «прототипичность» в языке, Лакофф (1986:43-44) пишет: «Источником размытости могут быть и неградуируемые понятия — понятия, определяющиеся моделями, не включающими шкалу. Филлмор (1982) приводит известный пример: слово холостяк. Он показывает, что

202


понятие «холостяк» определяется относительно идеализированной модели мира, в котором есть социальный институт брака, причем брак является моногамным и заключается между людьми разного пола...

Эта идеализированная модель укладывается в рамки классической теории категорий. По этой модели холостяк — весьма четко определенная Аристотелева категория. Но эта идеализированная когнитивная модель (ИКМ) не соответствует реальному миру, который мы очень хорошо знаем. Когда эта модель помещается в контекст всего нашего остального знания о мире, появляется размытость, источником которой является не сама модель, но несоответствие исходных посылок, лежащих в основе модели, нашему знанию о мире. Приведем несколько примеров, доказывающих несостоятельность исходных посылок, в результате чего оказывается невозможным дать ясный, недвусмысленный ответ на вопросы:

— Тарзан холостяк?
— Холостяк ли папа римский? ...

Ответы на эти вопросы не могут быть четкими по той причине, что идеализированная модель, в отношении которой определено понятие 'холостяк', может не соответствовать остальному знанию о мире. В данном случае источник размытости не в самой модели, но во взаимодействии этой модели с другими моделями, отражающими другие аспекты нашего знания о мире.

В результате такой размытости возникают прототипические эффекты — представления о лучших и худших образцах холостяков».

Так неизменный холостяк неожиданно появляется в новой роли. Тридцать лет назад самая модная семантическая теория того времени — «новая семантическая теория» Катца и Фодора — произвела свое триумфальное вступление в лингвистику, опираясь именно на этот сомнительный пример; сегодня холостяк так же пригодился теории прототипов. Но если формула 'холостяк — неженатый (взрослый) мужчина' не работает, не можем ли мы слегка изменить ее так, чтобы она работала, — почему бы нам, к примеру, не заменить ее на такую дефиницию: 'холостяк — неженатый мужчина, который мыслится как такой, который мог бы вступить в брак'?

Примеры такого рода ясно показывают, что обсуждение «необходимых и достаточных признаков» обычно зацикливается на материальных признаках и не принимает во внимание нематериальные. Между тем концепты естественного языка нередко представляют собой сплав компонентов обое-

203


го рода. Для 'холостяка' считаться способным вступить в брак так же необходимо, как быть мужского пола и неженатым.

2.3. Значеше слова ПОЗДРАВЛЯТЬ

Согласно Версхюрену (1985:47), «типичное поздравление есть выражение говорящим радости по поводу успеха слушающего в осуществлении или достижении чего-либо важного. Первый компонент [т. е. радость говорящего — А.В.] этого прототипического значения во многих официальных поздравлениях полностью отсутствует. Второй компонент [т. е. успех слушающего — А.В.] ненавязчиво подчеркивается в следующем заголовке из газеты International Herald Tribune: «Бегин поздравляет Садата с их Нобелевской премией».

Но в действительности неверно, что выражение радости «во многих официальных поздравлениях полностью отсутствует». По-видимому, ВЫРАЖЕНИЕ радости (когда кто-то ГОВОРИТ, что он рад) смешивается здесь с ОЩУЩЕНИЕМ радости (когда кто-то ИСПЫТЫВАЕТ радость). Разумеется, во многих актах поздравления ощущение радости отсутствует; однако если человек не ГОВОРИТ (или как-то иначе не ВЫРАЖАЕТ), что он рад, то никакого акта поздравления нет. Наверное, выражение радости является инвариантной частью понятия 'поздравлять', а не просто частью его прототипа?

2.4. Значение слова ПТИЦА

В ряде своих работ Джордж Лакофф порицает других лингвистов за увлечение разнообразными «удобными фикциями» и бичует их за то, что они не сумели осознать «размытость» семантических категорий — установленную, как он полагает, в работе Элеоноры (Хайдер) Рош. Например, он пишет (Lakoff 1973:458-459):

«Элеонора Рош Хайдер [Rosh Heider 1973] поставила вопрос о том, воспринимают ли люди принадлежность к категории как вопрос, решаемый однозначно, или же как вопрос степени. Например, рассматривают ли люди представителей данного биологического вида просто как птиц или не-птиц, или же они рассматривают их как птиц в определенной степени? Результаты Хайдер последовательно указывают на последнее. Она попросила испытуемых расклассифицировать птиц по степени принадлежности к категории 'птица', т. е. по

204


степени соответствия идеальному образу птицы. Ввиду отсутствия однозначного ответа на вопрос о принадлежности к категории, можно было бы ожидать, что испытуемые будут уклоняться от ответов или давать ответы наобум. Вместо этого и вопреки ожиданию, образовалась четкая иерархия отношений к категории 'птица':

(1) Иерархия принадлежности к категории 'Птица'
малиновки
орлы
куры, утки, гуси
пингвины,пеликаны
летучие мыши

Малиновки — типичные птицы. Орлы, являющиеся хищниками, менее типичны. Куры, утки и гуси — еще меньше птицы. Летучие мыши вряд ли вообще относятся к птицам. Коровы однозначно к птицам не относятся».

Не очень ясно, однако, как эти рассуждения можно согласовать с совершенно отчетливой интуицией носителей языка, что в то время как летучая мышь определенно НЕ ЯВЛЯЕТСЯ птицей, страус ЯВЛЯЕТСЯ птицей — «странной» птицей, нетипичной птицей, но птицей. Отсюда можно сделать заключение, обратное тому, что сделал Лакофф: летучих мышей, которые не имеют перьев, не имеют клювов, не откладывают яиц, не относят к птицам, потому что перья, клювы и яйца считаются НЕОБХОДИМЫМИ (а не просто прототипическими) признаками понятия 'птица'1 (ср. Wierzbicka 1985:180); дальнейшее обсуждение понятия «птица» см. ниже.

Разумеется, если информантов подробно проинструктировать, как распределить группу названий биологических видов по шкале принадлежности к птицам, и если предложенная им группа включает летучих мышей и коров, они, конечно, поймут, почему летучих мышей следует поместить перед коровами; но следует ли из этого, что летучие мыши считаются в какой-то степени птицами и что невозможно провести границу между словами, обозначающими птиц, и словами, обозначающими не-птиц?

2.5. Значение слова ЛГАТЬ

Согласно Коулмен и Кею (Coleman, Kay 1981), является или не является некоторое высказывание ложным — вопрос степени, и не существует набора необходимых и достаточных признаков, определяющих понятие 'ложь'. Этот вывод, при-

205


нятый и подтвержденный в бесчисленных лингвистических статьях и монографиях, основан частично на так называемой социальной лжи и невинной лжи (лжи во спасение), а частично — на обмане путем умолчания. Например, неискренние высказывания вроде «Какое миленькое платьице!» или «Рад видеть тебя!» или «Заходи в любое время!» объявляются частично ложными, а не однозначно ложными или неложными. Аналогично, притворные уверения, адресуемые смертельно больному пациенту, рассматриваются как частично ложные, а не как однозначно ложные или не-ложные. Наконец, ответы, которые буквально истинны, но при этом намеренно вводят адресата в заблуждение (например, «Куда вы идете?» «Мы из стручка») также квалифицируются как частично ложные.

Интересно, что информанты готовы квалифицировать «социальную ложь», милосердную ложь и умолчание как «частичную ложь». Однако исследователи семантики не обязаны принимать суждения информантов за чистую монету. Методология Коулмен и Кея — равно как и Рош — имеет тенденцию порождать результаты, ожидаемые и желаемые исследователями. Коль скоро информанты получают семибалльную шкалу от 1 ('несомненно не-ложный') до 7 ('несомненно ложный'), их дальнейшие действия нетрудно предугадать: они распределят все предложенные им примеры в соответствии с этой шкалой. Как бы там ни было, цель Коулмен и Кея («мы намерены поставить под сомнение само понятие дискретного семантического признака») едва ли можно назвать достижимой. Слову лгать можно дать вполне обоснованное толкование на языке «дискретных семантических признаков» (ср. Wierzbicka 1985: 341-342):

X солгал У-у =
X сказал нечто У-у
X знал, что это не правда2
X сказал это, потому что хотел, чтобы У думал, что это правда
[люди сказали бы: тот, кто так поступает, поступает плохо]

Разумеется, есть сходство между ложными, неискренними и уклончивыми высказываниями, как есть сходство между птицами и летучими мышами, и информанты его осознают. Однако это отнюдь не доказывает, что понятие дискретного семантического признака не имеет под собой основания.

Тот факт, что информанты часто дают «градуированные» ответы, сам по себе интересен, однако, как отмечается в Armstrong et al. 1983:284, это не имеет прямого отношения к

206


структуре понятия — особенно если принять во внимание тот факт, что градуированные ответы вызываются даже такими явно дискретными понятиями, как 'нечетное число' (одни нечетные числа оцениваются информантами как более нечетные, чем другие, например, 3 оценивается как более нечетное, чем 501; Armstrong et al. 1987:62).

К этому можно добавить, что Свитсер (Sweetser 1987: 62) пошла еще дальше, чем Коулмен и Кей, в направлении «прототипической редукции» и заявила, что «ложь — это просто неверное утверждение». Она, конечно, понимает, что употребление слова лгать нельзя полностью вывести из этого простого определения, но, заявляет она, «каждый знает по собственному горькому опыту, как легко размытость значения ускользает от формального редукционистского анализа» (1987:63) — т. е. как трудно определить что-либо таким образом, чтобы это определение имело прогнозирующую силу. К счастью, полагает она, теория прототипов избавляет нас от этих бесполезных хлопот. В случае лжи достаточно определить ее как 'неверное утверждение'; несоответствие же между определением и употреблением может быть объяснено в терминах наших культурных моделей релевантных сфер опыта.

Это построение, однако, немедленно рухнет, как только мы поймем, что в языке может быть два (или больше) слова, обозначающих «неверные высказывания», и что они могут употребляться по-разному. Например, в русском имеется два слова, обозначающих ложь: врать и лгать; и их употребление лишь частично, но не полностью совпадает. Если изучающим русский язык сказать, что оба эти слова обозначают «неверное утверждение» и что дальнейшие рекомендации по их употреблению должны быть выведены из русской «культурной модели», то откуда они узнают, как разграничить употребления врать и лгать? С другой стороны, аккуратно сформулированная дефиниция МОЖЕТ помочь студентам в употреблении и интерпретации этих слов3.

Культурные модели действительно важны, но они не являются «другим важным фактором», дополнительным к значению. Культурные модели отражаются непосредственно в значениях слов. Модель, закодированная в значении врать, отличается от модели, закодированной в значении лгать; и обе они отличаются от модели, закодированной в значении lie. Сформулировать эти значения точно (т. е. таким образом, чтобы обеспечить полную прогнозирующую силу) трудно, но не невозможно (предположительные толкования большого корпуса глаголов речевых актов см. в Wierzbicka 1987).

207


2.6. Значение слова MA ТЬ

Согласно Джорджу Лакоффу (Lakoff 1986:37), понятие 'мать' не может получить универсального определения, поскольку оно является «экспериенциальным кластером» и поскольку никакое определение «не охватывает всего спектра случаев». Спектр случаев, подводимых под это понятие, по Лакоффу, очень широк, и его нельзя свести к какому-либо общему ядру (как, например 'женщина, которая родила ребенка'), потому что слово мать относится не только к «биологической матери», но и к «приемной матери», «матери-донору» (которая дает яйцеклетку, но не вынашивает), «суррогатной матери» (которая вынашивает чужую оплодотворенную яйцеклетку) и т. д.

Аргументация Лакоффа настолько своеобразна, что для того, чтобы не быть заподозренным в ее искажении, лучше привести ее дословно: «Это явление не укладывается в рамки классической теории. Понятие 'мать' невозможно раз и навсегда четко определить через необходимые и достаточные условия. На самом деле нет нужды в том, чтобы для всех случаев употребления слова мать были определены одни и те же необходимые и достаточные условия: понятие материнства включает и понятие биологических матерей, и матерей-доноров (от которых берется яйцеклетка), и суррогатных матерей (которые вынашивают детей из чужих яйцеклеток), и приемных матерей, и незамужних матерей, которые отдают своих детей приемным родителям, и мачех. Все они являются матерями благодаря связи с идеальным случаем, где сопрягаются все базисные модели. Этот идеальный случай — один из многих, в результате которых возникают прототипические эффекты» (Lakoff 1986:39, см. также Lakoff 1987:83).

С семантической точки зрения заявления Лакоффа мало убедительны. Ключевой момент, который Лакофф упустил из виду, заключается в том, что кормилицы, приемные матери, «генетические матери», «суррогатные матери» и т. п. не являются «матерями» наравне с «биологическими матерями» (ср. Boguslawski 1970). Слово мать без определений ('X является матерью У-а') однозначно относится к родительницам, а не к донорам яйцеклеток, поставщикам утроб, воспитательницам и супругам отцов.

Лакофф отмечает, что выражение настоящая мать можно отнести как к родившей, так и к воспитавшей (Она вырастила меня и я зову ее матерью, хотя она не моя настоящая мать; Она родила меня, но никогда не была мне настоящей матерью), однако он не заметил синтаксических — а значит, и семантических — различий между выражениями моя настоящая мать

208


(my real mother) (либо родительница, либо воспитательница) и настоящая мать для меня (a real mother to me) (только воспитательница). Мало того, он не заметил, что тест с настоящая семантически ненадежен. Например, предложения типа Он настоящий мужчина или Она настоящая женщина могут относиться к взглядам или предрассудкам говорящего, касающимся мужчин и женщин, которые основаны не на значении слов мужчина и женщина. Он не сумел оценить всех последствий того факта, что выражение биологическая мать употребляется только в контрастивных контекстах, а в обычной речи (вне контрастивного контекста) никто не говорит Она его биологическая мать, в то время как употребление выражений кормилица, приемная мать или суррогатная мать не ограничивается контрастивными контекстами. Ставить «биологических матерей» в один ряд с «суррогатными матерями» или «кормилицами» — это все равно, что говорить, будто существует два типа лошадей: биологические лошади и деревянные лошадки [качалки] (или что существует две несовпадающие «модели лошадности»: биологическая и искусственная) и что поэтому мы не можем определить лошадь как «вид животных...», так как деревянные лошадки животными не являются.

Я не говорю, что значение слова мать может быть полностью сведено к значению "родительница' ("birth-giver'); в выносимом на обсуждение толковании социально-психологический компонент также присутствует:

X — мать У-а =
(а) Одно время Y был внутри Х-а
(б) В то время Y был как бы частью Х-а
(в) поэтому этого люди могут подумать об Х-е примерно так:
«X хочет делать хорошие вещи для У-а
X не хочет, чтобы с У-ом случались плохие вещи»

Но социально-психологический компонент (в) должен формулироваться в терминах ожиданий, а не в терминах актуальной реальности; напротив, биологические компоненты (а) и (б) должны формулироваться как актуальные (ср. Wierzbicka 1980:46-9).

2.7. Значение слова МЕБЕЛЬ

В работе, озаглавленной «Когнитивные репрезентации семантических категорий», Рош (Rosch Heider 1975:193) пишет: «Когда мы слышим общее имя (a category word) есте-

209


ственного языка, такое, как мебель или птица, то какого рода представление оно вызывает в нашем сознании? Список признаков, необходимых и достаточных для принадлежности к данной категории? Конкретный образ, который репрезентирует эту категорию? Список членов категории? Способность употреблять категориальные термины вообще без всякой опоры на ментальные представления? Или какие-то другие, труднее определимые формы представления?»

Этот отрывок содержит в себе неявное допущение, что птица и мебель — «категориальные слова» одного и того же типа. Следуя Рош, многочисленные психологи и, что более неожиданно, лингвисты приняли это допущение как безусловно верное. Имеются, однако, ясные грамматические (а также семантические) свидетельства того, что эти два слова воплощают совершенно разные типы понятий. Птица — таксономическое понятие, соотносимое с определенным «типом живых существ». Но мебель — никоим образом не таксономическое понятие: это СОБИРАТЕЛЬНОЕ понятие (ср. Wierzbicka 1984 и 1985; Zubin, Kopcke 1985), которое соотносится с разнородной совокупностью предметов различных типов. Нельзя сказать «три мебели», но можно — «три птицы»; нельзя представить себе или изобразить экземпляр мебели вообще, но можно изобразить птицу вообще. Для птиц МОЖНО провести границу между птицами и нептицами (летучие мыши относятся к последним). Для мебели НЕЛЬЗЯ провести границу между объектами, входящими в эту суперкатегорию, и объектами, не относящимися к ней, — потому что в силу своего значения слово мебель не претендует на идентификацию отдельных типов объектов. Понятие 'мебель' с полным основанием может быть названо «размытым» — равно как и другие понятия, соотносимые с собирательными существительными, обозначающими разнородные совокупности объектов (кухонная утварь, посуда, одежда и т. д.). Но очень трудно понять, как результаты исследования таких собирательных существительных (ошибочно относимых к тому же типу, что и счетные вроде птица) могут послужить «опровержением психологической реальности Аристотелевой теории категорий» в целом (Rosch Heider 1975:225).

Болинджер (Bolinger 1992) полагает, что оба слова, мебель и птица, нуждаются как в прототипическом анализе, так и в анализе признаковом, и я согласна с ним. Тем не менее языковые данные подтверждают, что они фундаментально отличаются в определенном отношении, поскольку птица, с семантической точки зрения, 'вид существ', в то время как мебель — это 'предметы различных видов', а не 'вид предметов'.

210


Факт, что птица — счетное существительное (например, три птицы), а мебель — не счетное (например, невозможно *три мебели), — не случаен, но отражает и фиксирует это различие в концептуализации (более подробное обсуждение этого вопроса см. в Wierzbicka 1992a)4.

2.8. Значение слова ИГРУШКА

Согласно Джорджу Лакоффу (Lakoff 1973) (который основывает свои утверждения на исследованиях Рош), мяч и кукла находятся в числе «центральных членов» категории 'игрушка', подобно тому как малиновка и воробей — в числе «центральных членов» категории 'птица'. Качели и коньки являются «периферийными членами» категории «игрушка», подобно тому как куры и утки — «периферийные члены» категории 'птица'. Следовательно, как нельзя сказать, являются ли куры, утки (и летучие мыши) птицами или нептицами, точно так же нельзя сказать, являются ли качели и коньки игрушками или не-игрушками. Можно сказать только, что они являются игрушками в некоторой степени (меньшей, чем мячи и куклы).

Однако аналогия между птицей и игрушкой столь же ложна, сколь и аналогия между птицей и мебелью. В то время как птица — это таксономическое понятие, которое соотносится с особым ВИДОМ объектов, игрушка является таксономическим понятием не в большой мере, чем мебель. Это чисто функциональное понятие, которое соотносится с объектами ЛЮБОГО ВИДА, изготовленными для детских игр. Нельзя нарисовать игрушку вообще, как нельзя нарисовать мебель вообще. Категория 'игрушка' является «размытой» — потому что, в силу своей семантической структуры (совершенно отличной от семантической структуры категории 'птица'), она непригодна для идентификации отдельных ТИПОВ объектов. Можно показать, что такие слова, как воробей, цыпленок или страус содержат в своем значении компонент 'игрушка'. Из можно считать «центральными членами» категории 'игрушка', однако это совершенно не существенно с точки зрения их семантической структуры. И было бы совершенно неоправданно начинать толкование слов мяч или кукла с выражения 'вид игрушек'. Огромное количество мячей используется в разных видах спорта (регби, футбол, крикет и т. д.) отнюдь не в качестве 'игрушек', и огромное количество кукол (к примеру, фарфоровые статуэтки на каминной полке) не считаются игрушками. Что бы мы ни обнаружили в структуре чисто функциональных понятий типа 'игрушка'

211


(или 'транспортное средство', или 'оружие' или 'инструмент'), это не может быть перенесено на таксономические категории типа 'птица', 'цветок' или 'дерево'. Семантические отношения между воробьем или птицей совершенно отличны от семантических отношений между мячом и игрушкой.

2.9. Значение слова ИГРА

Понятие 'игр', несомненно, один из самых характерных и обсуждаемых в литературе примеров, приводимых в доказательство «размытости» человеческий понятий. Он был приведен Людвигом Витгенштейном в знаменитом отрывке его «Философских исследований». Витгенштейн не пользуется понятием прототипа, но прибегает к близкому понятию «фамильного сходства» между концептами (которое им же и введено). Исходное предположение то же самое: понятиям нельзя дать четких определений в терминах дискретных семантических компонентов; невозможно уловить семантический инвариант такого понятия, как, например, 'игра', ибо все, что есть общего у разных употреблений, — это расплывчатое «фамильное сходство», а не четко определенный набор признаков.

Витгенштейновская идея «фамильного сходства» сыграла колоссальную роль в развитии «семантики прототипов», и своей популярностью это направление мысли обязано в первую очередь его интеллектуальной харизме.

По мнению автора этих строк, в работах Витгенштейна содержатся самые глубокие и проницательные наблюдения над языком и значением, какие только можно найти. Но, при всем моем почтении к Витгенштейну, пришло, я думаю, время пересмотреть его доктрину «фамильного сходства», которая получила статус незыблемой догмы в большинстве новейших исследований по семантике (ср. например, Jackendoff 1983; Baker, Hacker 1980). Витгенштейн (Wittgenstein 1953:31-32) пишет: «Рассмотрим, например, процессы, которые мы называем «играми». Я имею в виду игры на доске, карточные игры, игры в мяч, спортивные игры и т. д. Что свойственно им всем? — Не говори: «Должно быть нечто общее, иначе бы они не назывались "играми"» — но посмотри, есть ли что-нибудь общее для них всех. — Ведь когда ты смотришь на них, ты видишь не что-то общее им всем, а подобия, сходства, причем целый ряд. Как уже было сказано: не думай, а смотри! — Погляди, например, на игры на доске с их многообразными сходствами. Затем перейди к карточным играм: здесь ты найдешь множество соответствий с первой группой,

212


но много общих черт исчезнет, зато появятся другие. Если мы далее обратимся к играм в мяч, кое-что общее сохранится, но многое утратится. — Все ли они «развлекательны»? Сравни шахматы и «крестики-нолики». Или: всегда ли есть победа и поражение или соперничество между игроками? Подумай о пасьянсах. В играх с мячом есть победа и поражение; но если ребенок бросает мяч в стену и ловит его, то этот признак исчезает. Посмотри, какую роль играют ловкость и удача. И сколь различны ловкость в шахматах и ловкость в теннисе. Теперь подумай о хороводах: здесь есть элемент развлечения, но как много других черт исчезло! И таким образом мы можем пройти через многие и многие группы игр; и увидеть, как сходства то появляются, то снова исчезают.

Результат этого рассмотрения звучит так: мы видим сложную сеть сходств, переплетающихся и пересекающихся. Сходств больших и малых.

Я не могу придумать никакого лучшего выражения для характеристики этого сходства, чем «фамильное сходство»; ибо именно так переплетаются и пересекаются различные линии сходства, существующие между членами одной семьи: рост, черты лица, цвет глаз, походка, темперамент и т. д. и т. п. — И я буду говорить: «игры» образуют семью».

Подобные тексты обладают магической силой, и нет ничего удивительного в том, что они оказали огромное влияние на многочисленных философов, психологов и лингвистов. Но действительно ли витгенштейновские выкладки ВЕРНЫ? Действительно ли невозможно сказать, что же общего между всеми играми, невозможно уловить ИНВАРИАНТ понятия 'игра'?

Единственно корректная форма опровержения в таких случаях — попытаться СДЕЛАТЬ «невозможное», попытаться определить понятие 'игра'. Я бы предложила следующие компоненты в качестве основных для данного понятия: (1) человеческая деятельность (животные могут играть, но они не могут играть в игры); (2) длительность (игра не может быть мгновенной); (3) назначение: удовольствие; (4) выключенность из реальности (участники воображают, что они находятся в мире, отделенном от реального); (5) четко определенная цель (участники знают, чего они хотят достичь); (6) четко определенные правила (участники знают, что можно и чего нельзя делать); (7) непредсказуемый ход событий (никто не знает точно, что именно произойдет). В соответствии с этим я предлагаю следующее толкование:

213


ИГРЫ
(а) многое, что делают люди
(б) люди делают это в течение долгого времени
(в) люди делают это ради удовольствия (т. е. они хотят испытать какие-то хорошие чувства)
(г) когда они делают это, они хотят, чтобы что-то произошло
(д)  если бы они не делали это, они бы не хотели, чтобы что-то произошло
(е)  когда они делают это, они должны знать, что им можно делать
(ж) когда они делают это, они должны знать, чего им нельзя делать
(з)  прежде чем люди делают это, кто-то должен им сказать это

Компонент (а) означает, что игры относятся к человеческой деятельности, причем существует много разных видов игр. Компонент (б) — что игры не мгновенны, а имеют продолжительность, (в) — что играют в них для удовольствия, (г) — что в игре есть особая цель или задача, (д) — что эта цель не имеет никакого смысла вне игры, (з) — что игры подразумевают определенные правила, а (е) и (ж) — что участники знают эти правила.

Я полагаю, что такое толкование5 вполне приложимо к играм на доске, карточным играм, играм в мяч и множеству других видов деятельности, называемых «играми». Оно не приложимо к ситуации, когда ребенок бесцельно бросает мяч в стену и ловит его, но по-английски подобное занятие и не назвали бы игрой (game). Немецкое слово Spiel имеет более широкий диапазон употреблений, скорее соответствующих английскому playing (хотя и неточно). Однако именно этот факт опровергает утверждение Витгенштейна, что «мы не знаем границ, потому что их никто не проводил» (Wittgenstein 1953:33). На самом деле, границы существуют, причем в разных языках они проведены по-разному, и носитель языка интуитивно знает и соблюдает эти границы. Один из признаков, отличающих понятие, выражаемое английским словом «game», от понятия, выражаемого немецким словом «Spiel», — идея правил: предваряющего знания того, что можно делать и чего нельзя делать. Другое отличие связано с идеей четко определенной цели, которая может или не может быть достигнута. Пока подобные различия не выявлены и не описаны, сопоставительное исследование лексики не достигнет цели. Неудивительно, что те лингвисты, которые увлечены идеей «фамильного сходства», и не занимаются подобными исследованиями.

214


 

Hosted by uCoz