СЕМАНТИЧЕСКИЕ УНИВЕРСАЛИИ
И «ПРИМИТИВНОЕ МЫШЛЕНИЕ»*

//Вежбицкая А. Язык. Культура. Познание.
М.: Русские словари, 1996. Сс. 291-325

(перевод М. Б. Бергельсон)

Semantic universals and «primitive thought»: The question of the psychic unity of humankind. Journal of Linguistic Anthropology 1994, 4, 1:23-49.

Функции человеческого мозга
одни и те же для всего человечества.

Ф. Боас (Boas 1938b: 135)

*Reprinted by permission of the American Anthropological Assosiation from JOURNAL OF LINGUISTIC ANTHROPOLOGY 4:1, June 1994.


Введение — стр. 291
Какие понятия должны получать лексическое воплощение — стр. 296
Полисемия и различные уровни употребления — стр. 297
'Если' в австралийских языках — стр. 302
Необходимость понятия 'весь'/ 'все' — стр. 303
Ресурсы и стратегии — стр. 309
Обязательность предикатов интеллектуальной деятельности ('знать' и 'думать') — стр. 311
Заключение — стр. 319

ПРИМЕЧАНИЯ
БИБЛИОГРАФИЯ


 

Введение1

Подразумевают ли различия в культуре также и различия в мышлении? Всего лишь два десятилетия назад ведущий американский психолог Джордж Миллер писал: «У каждой культуры есть свои мифы. Один из наиболее стойких в нашей состоит в том, что у неграмотных людей в менее развитых странах существует особое «примитивное мышление» отличающееся от нашего и уступающее ему. ... Никому не придет в голову отрицать, что различия существуют. Любое отрицание было бы равносильно признанию, что различия в жизненном опыте, проистекающие из разницы культур и технологий, не влекут за собой никаких существенных психологических последствий. Скорее, спор идет о природе этих различий и их источниках» (Miller 1971 :vii).

В лингвистике и антропологии такие термины, как «примитивное мышление», были дискредитированы гораздо раньше, чем два десятилетия тому назад (хотя иногда они еще просачиваются в публикации — свидетельство тому название книги «The foundations of primitive thought», Hallpike 1979). Но проблема выявления истинных когнитивных различий между разными культурами — в особенности, между западными и не-западными родоплеменными культурами — остается открытой (см., например, Bain 1992).

Дискуссии по этому вопросу всегда в значительной степени апеллировали к языку. И совершенно справедливо, поскольку язык — это «наилучшее отражение человеческой мысли» (Leibniz 1709/1981:368) и языковые данные оказы-

291


ваются решающими при выявлении фундаментальных моделей мышления у различных групп людей. Но языковые данные могут быть неправильно проинтерпретированы.

Обсуждая предполагаемое отсутствие абстрактного мышления в некоторых человеческих сообществах, Холлпайк пишет: «Необходимо сначала проделать черновую семантическую работу, прежде чем мы сможем плодотворно обсуждать, в какой степени примитивное мышление может или не может быть абстрактным» (Hallpike 1979:171).

Термин «примитивный» (защищаемый Холлпайком по этимологическим соображениям!) неудачен, поскольку включает в себя оценочный компонент, как и термин «низший» (inferior), использовавшийся, например, Леви-Брюлем (LeVy-Bruhl 1926). Но сам вопрос, поставленный в работе Холлпайка, — существуют ли действительные качественные различия в мышлении разных народов? — важен и не должен отвергаться по чисто идеологическим соображениям. Мнение, что такие различия в самом деле имеются, не слишком популярно в наши дни, и Холлпайк достоин уважения за смелость, которую он выказывает, защищая его, равно, как и другие приверженцы этой позиции (ср., например, Bain, Sayers 1990; Bain 1992). Следует проанализировать эти взгляды, а не просто отмахиваться от них. Но для того, чтобы этот анализ был плодотворным, для него, действительно, необходима предварительная семантическая основа.

В данной статье я постараюсь такую основу заложить. Я утверждаю, что рассуждения приверженцев «примитивного мышления» ошибочны, и постараюсь показать, в чем именно они ошибаются.

Нет слова — значит, нет и понятия? Если бы в каком-то языке не было слов для таких понятий, как все, если или потому что, отразилось бы это на когнитивных возможностях говорящих? Если вместо слов в этом языке имелись бы суффиксы, обозначающие те же самые понятия, отсутствие специальных слов не играло бы роли.

Теперь предположим, что в некотором языке имеются слова, которые могут служить переводами для слов типа все, если и потому что, но у этих слов более широкий спектр значений, охватывающий, например, не только 'все', но и 'много', не только 'если', но и 'когда', не только 'потому что', но и 'после'. Означает ли это что-нибудь с точки зрения когнитивных возможностей говорящих?

Ответ на это может быть разным. Например, если значение 'потому что' и значение 'после' одного и того же слова связаны с различными синтаксическими конструкциями (скажем, с различными моделями управления), тогда исполь-

292


зование одной и той же лексемы вообще несущественно: понятие 'потому что' может все же быть передано ясно и однозначно (необязательно с той же степенью легкости, что и в языке, где существует специальный лексический элемент для обозначения каузативной идеи, но это уже другой вопрос). Точно так же, если бы одно и то же слово использовалось для передачи смыслов 'весь' и 'много', но при этом каждый смысл был связан со своей грамматической конструкцией, то в таком случае общий лексический материал никак не влиял бы на понятийную картину: любое рассуждение, с необходимостью включающее понятие 'весь', все же могло бы быть выражено в таком языке.

Предположим, однако, что в некотором языке имеется только одно слово для передачи смыслов 'потому что' и 'после' и что эти два значения никаким способом не могут быть различены — настолько, что нет никаких оснований говорить о двух (отдельных) смыслах, но только об одном, нерасчлененном.

Многие скажут, что это ничего не означает, так как «все люди равны и обладают одинаковым мыслительным потенциалом, так что даже если у них нет отдельного слова для какого-либо понятия, они в состоянии передать этот смысл тем или иным способом, и отсутствие слова никак их при этом не ограничивает». Но остановиться на этом значит укрыться за пустой риторикой, отказываясь беспристрастно рассмотреть факты. Такая позиция в действительности льет воду на мельницу защитников идеи «примитивного мышления».

Я считаю, что люди действительно обладают одинаковыми мыслительными возможностями, но думаю, что это связано с использованием языка и тем фактом, что все естественные языки, в принципе, обладают одинаковой выразительной силой. Я говорю «в принципе», так как некоторые идеи на одних языках выразить легче, чем на других. Но если бы в каком-то языке не существовало возможности выразить понятия 'весь', 'если' или 'потому что', его экспрессивные возможности в самом деле были бы ограничены.

Рассмотрим, например, следующий диалог:

— Почему ты плачешь? Тебя кто-нибудь ударил?
— Мой брат ударил меня, потому что я потерял деньги. Я не потому плачу, что он ударил меня. Я плачу из-за денег.

Я думаю, что на языке, в котором нет слова (морфемы, словосочетания) для 'потому что', смысл этого диалога передать невозможно.

293


Но почему присутствие тех или иных слов столь важно? Нельзя ли, чтобы люди обладали понятиями без слов? Разве в языке нет скрытых категорий?

Скрытые категории, конечно, есть, и понятия могут существовать даже и без представляющих их слов. Но, во-первых, наличие слова (отдельной лексической единицы) служит прямым свидетельством существования понятия, а при его отсутствии имеются, в лучшем случае, лишь косвенные свидетельства. Во-вторых, при человеческом общении недостаточно «обладать» понятием, важны также средства передачи его другим людям (даже при предположении, что ВОЗМОЖНО «обладать» понятием, не имея средств для его передачи). Для некоторых понятий такая передача возможна с помощью описательных конструкций или парафраз; для других, однако, необходимо иметь прямое лексическое выражение. Это последнее утверждение требует некоторых пояснений и иллюстраций.

Многие языки австралийских аборигенов имеют слово, означающее 'не-знать'. В английском языке такого слова нет. Но этот факт не вызывает проблем в коммуникации между англоязычными австралийцами и аборигенами, носителями этих языков, потому что данное понятие можно легко «сконструировать» средствами английского языка, для которых существуют отдельные слова: 'знать' и отрицание. Предположим, однако, что в языке нет слова для 'знать'. Можно ли столь же легко построить это понятие с помощью других? В моем представлении это невозможно.

Если бы в рассматриваемом языке было слово для 'незнать', можно было бы, конечно, использовать двойное отрицание:

Он знает, где она. > Неверно, что он не знает, где она.

Но это не поможет — хотя бы потому что во многих языках нет слова для 'истинный'. Но даже если бы и существовало слово для смысла 'истинный', предложенный парафраз все равно бы не получился. Например, предложение

Эта собака знает, что в сумке есть мясо (потому что она его чует).

вряд ли может быть перифразировано как:

Неверно, что эта собака не знает, что в сумке есть мясо (потому что она его чует).

294


Двойное отрицание — это способ оспаривать чужое отрицание в то время, как простое предложение Он знает не имеет в пресуппозиции отрицания утверждения2.

Возможно, наиболее ясный пример абсолютно необходимого понятия дает само отрицание: если в языке нет слова (или морфемы) для того , чтобы сказать Нет!, ничто не может восполнить это, поскольку очевидно, что нет никакого способа получить это понятие с помощью других (подобно тому, как можно получить 'не-знать' из значений 'не' и 'знать').

Точно так же, если в каком-нибудь языке не было слова для выражения смысла 'весь', ситуация была бы безвыходной, так как это понятие не может быть получено аналогичным образом из других понятий, сколько бы их ни было в лексиконе.

Рассмотрим, например, следующее предложения из Евангелия от Иоанна (1.9), относящееся к рождению Иисуса:

Истинный свет, озаряющий каждого человека, пришел в этот мир.

Идея, стоящая за словосочетанием «каждый человек» (по-гречески panta anthropon 'каждое человеческое существо'), является важной частью христианского вероучения (о том, что истинный свет, воплощенный в Иисусе, озаряет КАЖДОЕ человеческое существо). Эта идея не могла бы быть передана на других языках, если бы в них не было слова (или морфемы) для "каждый' или 'весь'.

Будет общим местом утверждать, что при переводе всегда что-то теряется, что ни одно слово не имеет абсолютно точных переводных эквивалентов и т. п. Однако туманные высказывания такого типа лишь затемняют тот факт, что существуют слова, действительно необходимые для передачи смыслов с одного языка на другой, но при этом не все слова являются таковыми.

Вот еще один пример. Если бы в каком-нибудь языке не было слова (или морфемы), семантически соответствующего если, при попытке перевода могли бы возникнуть непреодолимые трудности, потому что смысл 'если' не может быть получен аналогичным образом из более простых понятий.

С другой стороны, понятие 'цель' может быть получено из понятий 'причина' ('из-за'), 'думать' и 'хотеть', последние же два нельзя вывести ни из чего другого. Соответственно, если в языке нет слова для выражения 'чтобы', это не составит серьезную проблему:

295


Я пошел в лес (чтобы) поохотиться. >
Я
пошел в лес потому что я думал:
                                   я хочу охотиться
                                   я буду охотиться

Но если бы в этом языке не было бы слов для 'из-за', 'думать' и 'хотеть' его носители, действительно, оказались бы в затруднении.

Какие понятия должны получать лексическое воплощение?

В то время, как одни понятия могут быть получены с помощью других понятий, другие должны получать прямое лексическое воплощение. В некотором смысле эта пропозиция кажется очевидной. Как заметил Лейбниц, если бы все понятия нужно было строить из других понятий, это приводило бы к regressum ad infinitum (порочному кругу) (ср. Leibniz 1961/1903:430). Если же имеется некоторое число понятийных примитивов, понимаемых непосредственно (не через другие понятия), то эти примитивы могут служить твердым основанием для всех других понятий: бесконечное число новых понятий может быть получено из небольшого числа семантических примитивов. Как сказал Лейбниц:

Tametsi infmita sint quae concipiuntur, possibile tamen est pauca esse quae per se concipiuntur. Nam, per paucorum combinationem infmita componi possunt. Imo id non tantum possibile sed et credibile seu probabile est, nam natura solet quam maxima efficere quam paucissimus assumtis, id est operari simplicissimo modo (Leibniz 1961/1903:430).
«Хотя для понимания доступно бесконечное множество понятий, возможно, что лишь некоторые из них могут быть поняты непосредственно. Так как бесконечное множество их может быть получено комбинированием нескольких элементов. На самом деле, это не только возможно, но и вероятно, поскольку природа стремится достичь максимального эффекта с помощью минимального количества элементов, то есть — действовать простейшим способом» [пер. с английского].

Возможность успешной коммуникации между различными культурами напрямую зависит от универсальности базового множества семантических примитивов, из которых каждый язык может создавать практически бесконечное число более или менее «идиосинкретичных» (специфичных для дан-

296


ной культуры) понятий (комбинируя примитивы в различных конфигурациях). Существование такого общего множества примитивов могло бы объяснить «психическую общность человечества» (Boas 1938), а гипотеза о том, что лексикон разных языков воплощает различные конфигурации этого (общего) набора, отвечала бы за специфичные для каждой культуры аспекты языка и мышления.

Я неоднократно пыталась показать (см. Wierzbicka 1992 и многочисленные другие книги и статьи), что именно это и происходит: имеется набор семантических примитивов, совпадающий с набором лексических универсалий, и это множество примитивов-универсалий лежит в основе человеческой коммуникации и мышления; а специфичные для языков конфигурации этих примитивов отражают разнообразие культур. Я думаю, что Лейбниц был прав, предположив, что этот универсальный набор примитивов может быть получен только методом проб и ошибок, в результате исследований по сопоставительной семантике в различных культурах. Более двух десятилетий интенсивных поисков с моей стороны и со стороны моих коллег позволили выявить набор из нескольких десятков понятий, получающих, по-видимому, лексическое воплощение во всех языках мира, которые могут рассматриваться как семантические примитивы, из которых строятся все остальные понятия. Этот список включает, среди прочего, такие метапредикаты, как 'если', 'из-за', 'весь' и 'не' и такие предикаты интеллектуальной деятельности, как 'знать' и 'думать', которые в многочисленных писаниях на темы «примитивного мышления» считались отсутствующими в том или ином «примитивном языке»3.

Полисемия и различные уровни употребления

Сказать, что 'если', 'из-за', 'весь' или 'не' (отрицание) суть лексические универсалии, значит утверждать, что во всех языках каждое такое понятие обязательно получает лексическое воплощение, но это не значит, что для каждого из этих понятий должно существовать специальное, отдельное слово.

Например, во многих языках австралийских аборигенов нет слова, которое означало бы 'из-за' и ничего больше, и часто слово (или морфема), означающее 'из-за', также значит 'от' или 'после'. Но это случай полисемии, и подразумеваемый смысл проясняется контекстом. Тот факт, что слово имеет два значения — 1. от и 2. потому что, или 1. после и 2. потому что, — не может помешать ему быть вполне пригодным средством для выражения смысла 'из-за' в предложениях, где

297


интерпретация в виде 'от' или 'после' совершенно не годится. Факты такого рода абсолютно аналогичны причинным употреблениям в европейских языках слов, буквально значащих 'для-чего?', 'через-что?' или 'о-чем?'. Например, основное слово для 'почему' во французском это pourquoi ('для-чего'), в итальянском perche ('через-что'), в немецком warum (от was-r-um, букв, 'о-чем') и т. д. (ср. также употребление отчего в причинном значении в русском языке).

Я не хочу сказать, что при этом нет места неоднозначности, потому что полисемия часто приводит к возникновению неоднозначности. Но тот факт, что, например, английское предложение She was attached to the dog — 'она была привязана к собаке' может получить двойную интерпретацию, не означает, что слово attached 'привязан' не имеет двух различных значений (огрубленно, 1.быть прикрепленным, 2. любить). Задача отделения полисемии от неопределенности значения не из легких, и эти два явления легко могут быть спутаны, но разница между ними от этого не исчезает.

Предположим, например, что в некотором языке мы обнаружили слово, которое в одних контекстах лучше переводить как 'после', а в других наиболее удачным переводом будет 'из-за'. На основании чего можно решить, является ли это слово полисемичным (1. после, 2. потому-что), или просто получает различные контекстно обусловленные смысловые интерпретации?

Самое лучшее в подобных случаях — это точно сформулировать гипотезы и проверить их. Одна гипотеза состоит в том, что данное слово всегда имеет значение 'после', а все причинные оттенки возникают благодаря контексту. В соответствии с этой гипотезой любое предложение с данным словом должно иметь смысл при интерпретации с 'после'. Если мы, однако, увидим, что в некоторых случаях интерпретация с 'после' не позволяет получить осмысленное предложение, но оно получается при интерпретации 'из-за', тогда мы вынуждены постулировать полисемию.

Например, в английском языке слово and ('и') часто ассоциируется с причинной интерпретацией, но это не значит, что нам нужно вводить для and специальное каузальное значение, чтобы проинтерпретировать все предложения, в которых and может встретиться. Так, в предложении

Он упал и заплакал

причинная интерпретация подразумевается, но не является абсолютно необходимой, и предложение осмысленно, даже если предположить, что и (and) означает здесь одновремен-

298


ность событий, а не причину. Аналогично, в английском предложении

After her husband died, she fell ill
'После того как ее муж умер, она заболела'

причинная интерпретация (контекстно) подразумевается, но нет никакой необходимости постулировать отдельное причинное значение для after (так как интерпретация в терминах временного следования событий тем не менее вполне осмысленна).

С другой стороны, в австралийском языке янкуньтьятьяра аблативный суффикс, который в различных контекстах может интерпретироваться как 'от', 'после' или 'из-за', встречается в том числе и в предложениях, где темпоральная (секвенциальная) интерпретация не годится (Goddard 1994). Например:

Почему ты плачешь? У меня болит зуб. Это-ABL я плачу.

Секвенциальная ('после') интерпретация не годится для этого предложения, и, как настаивает Годдард, необходимо ввести отдельное значение 'из-за'.

Рассмотрим также следующее предложение (Wilkins 1989:186):

Ты должен пойти навестить свою мать [потому-что] она очень больна.

В аналоге этого предложения на языке аранда морфема Аблатива, переведенная здесь как 'из-за', может в других контекстах значить 'от' или 'после', но в данном контексте интерпретация в терминах 'от' или 'после' будет бессмысленной. Говорящий очевидным образом побуждает сына навестить мать во время ее болезни, а не после того. Если мы предполагаем, что для самих говорящих подобные предложения осмысленны, мы должны предположить и то, что рассматриваемая морфема полисемична и что у нее три разных смысла: 'от', 'после' и 'из-за' (Harkins, Wilkins 1994).

Слово (или морфема), которые могут интерпретироваться то как 'из-за', то как 'после', не могут иметь какого-то единого значения, «более абстрактного, чем 'из-за' или 'после'»: нет идентифицируемого значения, более абстрактного, чем 'из-за' и 'после' и при том содержащегося в них обоих. Если бы кто-либо взялся утверждать, что такое значение может быть, но у нас просто нет слова для его воплощения, я бы повторила

299


вслед за Витгенштейном, что о том, о чем невозможно говорить, следует молчать. Семантические гипотезы, основанные на «призрачных значениях», для которых нет слов, не могут быть опровергнуты и потому им нет места в семантическом анализе.

С другой стороны, гипотеза об универсальном наборе семантических примитивов, включающих 'если' и 'из-за', открыта для эмпирической проверки (это подтверждается тем, что с течением лет данные из постоянно растущего множества анализируемых языков приводят к многочисленным пересмотрам первоначально предложенного списка примитивов; обзор см. Wierzbicka 1994).

Поэтому было бы неправильным считать, что, допуская полисемию, мы делаем нашу гипотезу о лексических универсалиях неуязвимой для критики с эмпирических позиций. Наличие полисемии необходимо доказывать, она не может быть постулирована без всяких на то оснований. Например, как было показано выше, гипотеза о том, что английское слово after полисемично относительно «секвенциального» и «каузального» значений, опровергается тем фактом, что в любом контексте after совместимо с секвенциальной интерпретацией.

Аналогично, если бы кто-нибудь захотел утверждать, что 'не-знать' является лексической универсалией и что в английском языке имеется для этого специальное слово (пусть даже и многозначное), ему не удалось бы отыскать в английском языке носителя лексического значения, для которого эта гипотеза могла бы быть состоятельной.

Вопрос состоит в том, можно ли вообще описывать данные различных языков мира в терминах единого набора гипотетических примитивов. Конечно, невозможно доказать, что предложенное множество примитивов является «единственно верным» и что люди во всем мире в самом деле думают в терминах этого множества, но можно показать, что предложенное множество примитивов «работает», что оно совместимо с данными из всех тех различных языков, которые были проверены с этой точки зрения (учитывая полисемию и, как я собираюсь показать ниже, различия в сфере употребления, объяснимые в терминах специфических факторов культуры).

Возвращаясь к 'из-за', я хочу добавить, что на данном этапе ни в коем случае нельзя утверждать, что существуют языки, в которых для выражения и 'из-за', и 'после' имеется только один лексический показатель. В частности, Годдард (Goddard 1994) отмечает, что в янкуньтьятьяра есть и другой показатель для 'после', а именно mala(ngka). Он также заме-

300


чает, что даже если одна и та же морфема — маркер аблативного падежа (ABL) -nguru — рассматривается как показатель для 'из-за' и 'после', все равно имеются конструкции, ясно дифференцирующие оба значения: nyanga-nguru (этот-ABL) означает 'из-за этого', в то время как ara palula-nguru (время этот-ABL) означает 'после этого'.

Наличие различных конструкций как свидетельство полисемии лексических показателей семантических примитивов имеет столь важное значение, что я проиллюстрирую это еще одним примером (Amee Glass, устн. сообщение; см. также Glass, Hackett 1970).

В австралийском языке нгааньятьяра суффикс -tjanu может означать и 'из-за', и 'после'. Однако, если вопрос звучит как:

Nyaatjanu kukurraarnu?
что-TJANU бежать-ПРОШ,

это может значить только 'Почему он убежал?', а не 'Когда он убежал?'. С другой стороны, -tjanu может означать 'после', если оно употреблено в ответе на вопрос о времени:

Wanytjawara kukurrarnu?
'когда бежать-ПРОШ' 'Когда он убежал?

Turlkutjanu.
корробори-TJANU 'После корробори*'.

*{Корробори — народный танец у австралийских аборигенов — прим. пер.}

Обобщая, скажу, что полисемия может существовать и без различия синтаксических конструкций, как в случае с английскими словами attached или bank (ср. 'берег реки' и 'кредитный банк'). Однако, возможно, что в случае фундаментальных понятий, на которых основываются человеческая коммуникация и мышление (такие, как 'весь', 'если', 'из-за', 'после', 'я', 'ты'), полисемия допустима только в присутствии некоторых синтаксических различий (или различий в других типах показателей). Вопрос требует дальнейшего изучения, но следует заметить, что ни один известный язык не позволяет, чтобы одно и то же слово означало и 'ты', и 'я' — два универсальных семантических примитива, обычно встречающихся в совершенно одинаковых грамматических контекстах.

В дополнении к полисемии, также возможно, что (по ряду причин) два слова могут иметь одинаковое значение, но различные сферы употребления. Например, хотя все известные

301


языки имеют специальные слова для 'ты' и 'я', сферы употребления этих слов могут очень сильно различаться. Так, в японском языке употребление этих слов обычно избегается, по много раз уже обсуждавшимся причинам культурного характера.

Аналогично, в различных культурах по разному относятся к интроспекции и «разговору об эмоциях» (ср. Lutz 1988). По этой причине количество терминов для обозначения эмоций может варьировать от нескольких — как в языке чепанг в Малайзии (ср. Howell 1981) — до нескольких сотен (как в английском языке). Различия в размерах словаря эмоций связаны со сферой употребления основного слова для 'чувствовать'. Так, английский глагол feel имеет очень широкую сферу употребления и свободно сочетается с различными словами, обозначающими эмоциональное состояние (например, I feel depressed — 'Я чувствую себя подавленно'), ощущения (например, I feel hungry — 'Я чувствую голод'), равно как и со словами, обозначающими внешние по отношению к субъекту ситуации (например, I feel abandoned — 'Я чувствую себя заброшенным', I feel betrayed — 'Я чувствую, что меня предали'). Однако, во многих других языках возможности для ведения разговоров об эмоциях весьма невелики, и употребление слова для 'чувствовать' ограничено очень небольшим числом сочетаний (ср. Goddard, Wierzbicka 1994). Но это не значит, что значение английского слова feel сильно отличается от значений аналогичных слов с более узкой сферой употребления в других языках, или что в языке, в котором самое близкое соответствие английского feel имеет более узкую сферу употребления, не найдется слова, воплощающего понятие 'чувства' (то есть именно то значение, которое кодируется английским глаголом feel).

'Если' в австралийских языках

Как уже отмечалось выше, 'если' — это понятие, которое сопротивляется любым попыткам его декомпозиции и в котором, тем не менее, исследователи отказывают некоторым языкам, отличным от европейского стандарта (в особенности некоторым австралийским языкам4). Я считаю, что сообщения подобного рода часто происходят из-за неумения разглядеть лексическую полисемию. Как заметил Мак-Конвелл: «...недостаточность формальных различий между если и когда в языках аборигенов, в отличие от английского языка, предположительно связана с отсутствием в речи аборигенов гипотетических условных конструкций» (McConvell,1991:15).

302


Отвергая подобные утверждения, Мак-Конвелл показывает, что в языках аборигенов имеются лексические и грамматические средства для обозначения гипотетичности, и обращает внимание на то, что даже если слова для 'если' и 'когда' идентичны, они могут выступать в разных грамматических контекстах. Например, в языке нгаринман смысл 'если' отличается от 'когда' употреблением суффикса неуверенности nga, следующего за маркером подчиненной предикации пуати и сложной местоименной клитикой (стр. 16).

Мак-Конвелл подчеркивает, что подобные средства часто используются в некоторых жанрах спонтанной речи и что люди старшего возраста, не получившие западного образования, часто дают описания «воображаемых и гипотетических картин, включающие множественные вставленные и цепочечные конструкции внутри других гипотетических высказываний» (стр. 15). Мак-Конвелл иллюстрирует это двумя рассказами, записанными от Сноуи Куррмилья, носителя языка нгаринман (ради экономии места приводится только перевод).

1.  Мы будем гулять здесь, искать пищу, игру или что-нибудь еще, черепаху или мед. Если мы не найдем черепаху, то заберемся на гору в поисках меда или кенгуру. Если мы не найдем кенгуру, то спустимся вниз к реке порыбачить. Когда пойдем мы назад в поселок, чтобы взять муки, чаю и тому подобного? Если кто-нибудь даст нам немного или если кто-нибудь пошлет немного для других людей, мы принесем это.

2.  Если ты когда-нибудь пойдешь туда, скажи этому типу, который унес ребенка вместе со своей женой, что когда-то они оба должны вернуть его обратно, чтобы я перестал беспокоиться о нем и был счастлив. Если ребенка не будет здесь слишком долго или если он потеряется, мы все соберемся и зададим трепку этому отцу и матери, потому что он забрал его и не вернул обратно.

Мак-Конвелл подчеркивает, что это «куски воображаемых сцен, созданных Сноуи без предварительной подготовки или продумывания» и что он сам «не оказывал никакого влияния на выбор предмета или формы повествования и не пытался получить гипотетический дискурс» (стр. 15). Я полагаю, что отрывки такого типа представляют собой серьезные свидетельства в пользу присутствия в языке понятия 'если' (даже если воплощающий его лексический элемент по-лисемичен относительно смыслов 'если/когда').

Необходимость понятия 'весь'/ 'все'

Холлпайк (Hallpike 1979) утверждает, что в том, что он называет «примитивными культурами» отсутствует понятие

303


'весь', привлекая для доказательства этого данные из нескольких языков. Импликации этого утверждения столь серьезны, что они заслуживают подробного рассмотрения. Он пишет: «'Некоторое-количество (несколько)' и 'весь' являются фундаментальными понятиями логики, базовыми для предложений включения, соотносящих части с целым. 'Весь' обозначает всю совокупность объектов множества А, в то время как 'несколько' обозначает 'А — х' (где х больше нуля). В примитивном употреблении, тем не менее, возможно, что при использовании слов, переводимых этнографами как 'несколько' и 'весь', 'весь' означает не 'все возможные члены множества А', но 'все, знакомые нам' или просто 'много'. Поскольку обычно примитивное мышление не стремится охватить максимально возможное число элементов множества, проявляется тенденция использовать 'весь' в значении 'очень много'; если же все возможные члены множества физически присутствуют, примитив, действительно, может сказать 'весь', но в значении 'полный', порожденном из пространственного концепта контейнера, который был наполнен....

Доктор Нил Уоррен, например, рассказывал мне (в частной беседе), что представители племени камано в Новой Гвинее используют слово для обозначения 'много' в функции 'весь'; он также напоминал мне, что olgeta на пиджине коннотативно скорее связано с 'много', нежели с 'весь'. Таким же образом я обнаружил, что в таяге слово, которое я первоначально собирался переводить как 'весь', kuparima, более точно соответствовало значению 'много', kupariai означает 'два' или 'пара', где -ai это суффикс двойственного числа, а -та — один из суффиксов множественного; таким образом kuparima буквально значит 'пары', то есть 'много', и именно так и употребляется в устной речи. Стоит также отметить, что kuparima это не прилагательное, а существительное и обозначает положение вещей, 'множественность', а не характеристику некоторого класса. Это же верно для mui, более точным переводом для которого является 'ничто', а не 'не/нет' или 'никакой'. Когда эти обозначения вступают в сочетания с классами предметов, как в vale kuparima, 'все люди', 'каждый', 'много людей', представляется, что здесь имеет место скорее аппозитивная, нежели квалификативная связь....

Таким образом, просто из того, что в примитивных культурах используются слова, которые этнографы переводят как 'некоторый' и 'весь', еще не следует, что носители владеют логическими, а не сугубо конкретными, импликациями этих терминов» (Hallpike 1979:181-182).

Я считаю выводы Холлпайка абсолютно неверными. Действительно, во многих неевропейских языках (например, в

304


австралийском языке аранда; ср. Wilkins 1989) слово, используемое для сентенциального отрицания, также имеет значение 'ничто'. Также справедливо, что во многих языках слово, переводимое этнографами как "весь", в действительности является именным, в не артиклевым образованием (с грамматической точки зрения больше соответствует выражению the lot в английском, нежели детерминатору every). И для многих языков переводы на английский предложений, включающих слово, основным значением которого служит 'много', будут содержать английское слово all, а не many.

Но означает ли это что такие языки не проводят четких различий между понятиями 'весь' и 'много'? Я думаю, что нет. Начать с того, что замечание Холлпайка относительно данных языка таяге не слишком убедительно. Если основа kupari в соединении с суффиксом двойственного числа дает слово, обозначающее 'два' или 'пара', тогда более вероятно, что само по себе оно означает 'весь', а не 'много' (ср. во французском tous les deux, букв, «все два», т. е. 'оба'). Основа со значением 'много' вряд ли может присоединять суффикс двойственного числа, поскольку в языке существует четкий контраст между множественным ('много') и двойственным ('два') числом; сочетание 'много' + 'два' не имеет разумного осмысления, в то время как объединение смыслов 'весь' и 'два' в пару засвидетельствовано во многих других языках.

Далее, хотя у меня не было возможности проверить утверждения Холлпайка относительно таяге (или камано), его замечания об очевидном объединении понятий 'весь' и "много" применимы также и, например, к австралийским языкам в той степени, в которой надежные данные по ним представлены в лингвистической литературе. Список в книге Холлпайка ясно показывает, что после народов Новой Гвинеи понятие «примитивная культура» связывается у него с австралийскими аборигенами.

Например, данные Биттнер и Хейла (Bittner, Hale 1995) из языка варлпири (Австралия) свидетельствуют, что и в этом языке есть слово, тоже имя (рапи), которое иногда лучше переводить как "много", а иногда как "весь"; а Харкинс (Harkins 1991) показывает, что то же самое верно для другого австралийского языка, луритья.

Но это не означает, что варлпири или аранда не обладают понятием 'весь', отличным от понятия 'много'.

Во-первых, в то время как в варлпири слово рапи может переводиться либо как 'весь', либо как "много' (в зависимости от контекста), в нем есть и другое слово, jintakumarrarni, которое никогда не переводится как 'много', но только как 'весь' (или 'все из них', см. ниже).

305


Во-вторых, как показывает анализ Биттнер и Хейла, рапи может переводиться как 'весь' только в тех контекстах, которые предполагают определенность, то есть там, где это может быть проинтерпретировано как 'множество', 'группа (состоящая из многих)', подразумеваемая 'вся группа'.

В случаях типа этого слово, которое в действительности значит 'много', может выступать в значении 'весь'. Отсюда только один шаг до вывода о том, что народ варлпири не отличают 'много' от 'весь'.

Но такой вывод будет ошибочным. Точно так же можно утверждать, что носители английского языка не различают между собой обсуждаемые понятия, потому что a lot означает 'много', a the lot — что-то вроде 'весь'. Тот факт, что в варлпири есть отдельное слово для обозначения 'весь', jintakumarrarni, как оно есть и в английском (all), показывает, что на самом деле два обсуждаемых концепта различены, а особенности их употребления в обоих языках связаны с другими различиями их структуры, в частности, наличием/отсутствием артиклей.

Эти положения могут быть проиллюстрированы следующими данными (Bittner, Hale 1995, с сохранением их нумерации и переводов):

1. Рапи означает 'много':
(17) В. Nyajangu-0-0-ngku karli yu-ngu nyuntu-ku?
        NYAJANGU-ПЕРФ-3ед-2ед бумеранг дать-ПРОШ ты-ДАТ
        'СКОЛЬКО бумерангов он тебе дал?'
О. Panu 0-0-ju yu-ngu karli
        PANU ПЕРФ-3ед-1ед дать-ПРОШ бумеранг
        'Он дал мне МНОГО бумерангов'
2. Jintakumarrarni означает 'весь':
(10) Yurnmi-jarri ka-lu jintakumarrarni=lki
        зреть-НЕПРОШ ЛИЦО-3мн весь=тогда
        'Затем они созревают, все они/все части их'
(11) Jintakumarrarni-juku-jala ka-lu wapa
        весь-А=конечно ЛИЦО-3мн перемещаться-НЕПРОШ
        kankarlu-mipa paarrpardi-nja-rla pinkirrpa-kurlu-0
        сверху-только летать-ИНФ-ПРОКС перо-сущ.=с-А
        'Все они, конечно, живут только в воздухе, летая [пернатые]'.
3.  Рапи может использоваться в значении (при наличии определенности) 'много', 'множество', 'группа' и, путем логического вывода, 'все' (то есть 'вся группа'):
(19) Panu ka-rna-jana nya-nyi
много ПРЕЗ-1ед-3мн видеть-НЕПРОШ

306

(i) 'Я вижу какую-то (их) большую группу.'
(ii) 'Я вижу (определенную) большую группу.'
(iii) 'Я вижу их, (составляющих) большую группу.'
(35) Yapa ka-lu nyina panu nyampu-rla ngurrju?
лицо-АБС ПРЕЗ-3мн быть-НЕПРОШ много этот-ЛОК хорошо
'Всем людям здесь хорошо?'

Это не означает, что jintakumarrarni на варлпири имеет ту же область употребления, что и английское all (я еще вернусь к обсуждению этого ниже), но это значит, что варлпири различает понятия 'весь' и 'много' и обладает возможностями для их лексического выражения.

Далее, хотя Биттнер и Хейл (1995) переводят jintakumarrarni как 'все из них', а не 'все/весь', я не вижу оснований считать, что это слово значит что-либо, кроме 'весь'. В обычной речи оно, без сомнения, будет часто относиться к некоторой уже упоминавшейся группе, и потому вполне совместимо с переводом 'все они'. Но это не обязательно: при необходимости это же слово может быть использовано для неограниченного обобщения, того вида, который Холлпайк считает невозможным в «примитивных языках». Предложение (11) Биттнер и Хейла («все они, конечно, живут только в воздухе, летая, [пернатые]»), записанное Хейлом и взятое из «устного описания» видов живых существ, не относящееся ни к какой группе птиц в отдельности, но к птицам вообще, является хорошей иллюстрацией этого положения.

Два следующих примера такого неограниченного обобщения из другого австралийского языка, кайардилд, приводятся в Evans 1985:

6-279 maarra diya-a-n-kuru
весь есть-ПДОП-БУД (говоря о ямсе):
'(Они) все съедобны'.
6-281 maarra maku-karran-d
весь женщина-РОД-ИМЕН
(О вшах как о пище): 'Только женщины едят вшей'
(букв, «все вши принадлежат женщинам»).

Несомненно, каждодневная жизнь племенного сообщества не требует частых обобщений подобного рода, но если они встречаются не столь часто, то это не по причине отсутствия концептуальных или языковых средств.

То же самое верно и по отношению к замечаниям Холлпайка относительно слова olgeta в ток-писин. Хотя этимология этого слова (all together — 'все вместе') указывает на идею группы, эта идея не является определяющей для семан-

307


тики слова, и на самом деле olgeta без каких-либо сложностей употребляется для неограниченных обобщений. Например, оно постоянно употребляется таким образом в переводе Нового Завета на ток-писин, и предложение из Евангелия от Иоанна, уже цитировавшееся выше, будет выглядеть на нем следующим образом:

Dispela laid tru, em i save givim lait long olgeta manmeri... этот свет истинный этот есть [связка] [абитуалис] дать свет к весь люди
'Истинный свет, озаряющий каждого человека ..."

То, что подобные предложения на ток-писин вполне понятны и звучат хорошо, показывает, что несмотря на этимологию, olgeta означает просто 'весь/все', а не 'много в одном месте', как утверждает Холлпайк5.

Подводя итог, можно сказать, что насколько нам известно, не существует языков, в которых бы не было тех или иных лексических средств для выражения понятия 'весь' — не просто чего-то вроде этого, но именно данного смысла.

Я полагаю, что Холлпайк прав, предполагая, что без слова (или другого лексического средства) для 'весь' язык будет не в состоянии выразить определенные идеи — более того, на этом языке невозможно будет эти идеи даже породить — а также, что эти идеи, базирующиеся на понятии 'весь', имеют фундаментальное значение для европейской культуры6. Но я считаю, что убежденность Холлпайка в существовании таких языков не подтверждается фактами.

Я вовсе не утверждаю, что область употребления слов или морфем, передающих данное понятие, одинакова для разных языков. В некоторых языках область употребления слов или морфем, выражающих смысл 'весь', ограничена относительно узким набором семантических и/или синтаксических контекстов. Это в особенности верно для австралийского языка марритийел (Green 1992) и для папуасского языка йимас (Foley 1991). Но область употребления — это одно, а существование лексикализованного понятия — совершенно другое.

Чтобы убедиться в этом, обратимся ненадолго к фактам языка марритийел. По Грину (Green 1992), единственным словом в марритийел, которое могло бы претендовать на роль носителя значения 'весь', является наречие/междометие wakay. Если оставить в стороне употребление этого слова в качестве междометия, можно заметить, что wakay (как наречие) может сочетаться только с семантическим пациенсом и что, более того, может наряду с идеей 'всеобпщости' переда-

308


вать идею 'полноты'. Например (сохранена нумерация Грина):

(11) fiyi winjsjeni gani -ya (wakay) голова плохой 3ед?? «идти» ПРОШ окончен
'Он (совсем) поглупел.'

 

(12а) ma -meri ma-Merranunggu человеческий НЕ-ЕД мужчина человеческий НЕ-ЕД Мерранунггу gurringgi -wanggal -0 -а 3НЕ-ЕД ?? «??» заканчивать МН ПРОШ
'Люди Мерранунггу «кончились» (=«умерли>>).

 

(12b) ma -meri ma-Merranunggu человеческий НЕ-ЕД мужчина человеческий НЕ-ЕД Мерранунггу gurringgi -wanggal -0 -a wakay 3НЕ-ЕД ?? «??» заканчивать МН ПРОШ окончен
'Люди Мерранунггу все «кончились» (=«умерли>>).

Но что может означать для группы людей выражение умереть «полностью»? Несомненно, в предложениях типа (12b) wakay означает просто 'весь' (что и отражено в переводе Грина). Тот факт, что wakay может употребляться с не-градуируемыми предикатами типа умирать, означает, что это слово передает не некоторое гибридное понятие 'полнота/всеобщность/весь', но имеет два отдельных значения: 1. полностью, 2. весь. Другие примеры, приводимые Грином (в частной беседе) подтверждают этот вывод. Например, если добавить wakay к предложению, означающему 'Он выдал дочерей замуж', полученное предложение может значить только 'Он выдал замуж ВСЕХ своих дочерей', а не 'Он ПОЛНОСТЬЮ отдал дочерей // выдал дочерей замуж'.

Имея в распоряжении подобного рода факты, мы, я полагаю, должны прийти к заключению, что в марритийел имеется лексическое оформление понятия 'весь', даже если сфера его употребления более ограничена, чем у английского слова all (см. также Evans 1995, о другом взгляде на понятие 'весь' в австралийских языках).

Ресурсы и стратегии

Существование когнитивных ресурсов не должно смешиваться с регулярным использованием этих ресурсов в различных культурах. Различия такого рода особенно ярко были продемонстрированы профессором Лурия (Luria 1976) в опросе узбекских и киргизских крестьян (обильно цитируются Холлпайком). Например:

309


На Крайнем Севере, где много снега, все медведи белые. Новая Земля находится на Крайнем Севере и там всегда снег. Какого, цвета там медведи? Я не знаю, какого цвета там медведи, я никогда их не видел. Но как вы считаете? Однажды я видел медведя в музее, но это все.

Лурия комментирует это так, что «наиболее типичным ответом для опрашиваемых ... было полное отрицание возможности делать какие-либо выводы на основании утверждений о вещах, по поводу которых у них не было никакого личного опыта, а также подозрительное отношение к любым логическим операциям сугубо дедуктивной природы» (стр. 108). В то же самое время опросы Лурии ясно показывают, что у опрашиваемых имелись представления о таких концептах, как 'весь' и 'если', и в ситуации давления на них они МОГЛИ сделать необходимые выводы. Например:

Но на основании того, что я сказал, как вы думаете, какого цвета там медведи? Либо одноцветные, либо двуцветные ... [долго размышляет.] Если судить по месту, они должны быть белые. Вы говорите, что там много снега, но мы никогда не были там! (стр. 111).

А вот другой пример (стр. 109):

Но какого вида медведи на Новой Земле? Мы всегда говорим только о том, что мы видели; мы не говорим о том, чего не видели никогда. ... Но что подразумевают мои слова? ... Ну, что вам сказать: наш царь не такой, как ваш, а ваш не такой, как наш. На ваши слова может ответить только тот, кто был там, а если человек там не был, он не может сказать ничего на основании ваших слов ... Но на основании моих слов — о том, что на Севере, где всегда снег, где медведи белые, можете вы решить, какие медведи должны быть на Новой Земле? Если бы человеку было шестьдесят или восемьдесят лет и он бы видел белого медведя и рассказал бы об этом, ему можно было бы поверить, но я никогда ни одного не видел и поэтому не могу ничего сказать. Это мое последнее слово. Те, кто видел, могут сказать, а те, кто не видел, ничего сказать не могут! (В этом месте вмешался молодой узбек: «Из ваших слов можно сделать вывод, что медведи там белые»). Ну, хорошо, так кто из вас прав? То, что петух знает, как делать, он делает. Я говорю то, что я знаю, и ничего кроме этого!

Для дедуктивных рассуждений ключевым является существование таких понятий, как 'весь' и 'если'; всему остальному можно научиться (как показывают данные Лурия — быстро научиться, стоит лишь предоставить индивидууму возможности ознакомления с другой культурой). Различные способы мышления не делают человеческие культуры взаимно непроницаемыми, если общими являются исходные понятийные ресурсы.

«Релятивист» Уорф явным образом отождествил понятийные ресурсы, используемые в различных человеческих

310


сообществах, с концептуальным набором, единым для всего человечества.

Вера в такой набор универсальных понятий вполне совместима с убеждением Уорфа, что «каждый язык это не просто средство воспроизведения звучащих мыслей, но, скорее, сам источник формирования идей», потому что универсальные для всего человечества понятия могут образовывать специфичные для каждой культуры конфигурации (ср. Wierzbicka 1992).

Обязательность предикатов интеллектуальной деятельности ('знать'и 'думать')

Ранее я утверждала, что понятие 'знание' не может быть получено из других понятий и что если бы в каком-то языке не было слова для выражения этого понятия, это означало бы реальные ограничения его выразительных возможностей. То же самое, я считаю, относится и к 'думать': как Декарт (Descartes 1701/1931) и многие другие убедительно показали, понятие 'думать' не может быть получено ни из какого другого, более простого понятия.

Но по Холлпайку (Hallpike 1979), «существуют языки, в которых понятия 'знать' и 'думать' не могут быть выражены. Люди, которые говорят на таких языках, по его мнению, как дети, находятся на «до-оперативной» (pre-operatory) стадии развития (в терминах Пиаже).

На этой стадии ребенок когнитивно не способен к ясному различению субъективного и объективного, осознания своей собственной мыслительной деятельности ... Даже употребляя слова типа 'думать', он не осознает его когнитивных импликаций, и для него оно означает 'концентрацию', 'мыслительное усилие', например, при попытке вспомнить что-нибудь ... На первой стадии (около 6 лет) он предполагает, что мы думаем ртом, когда говорим, и по ассоциации отождествляет мысли с дыханием, воздухом, дымом, или же проводит знак равенства между мышлением и слухом и потому считает это чем-то, связанным с ушами» (стр. 385-386).

По Холлпайку, «примитивные» народы тоже смешивают мышление с речью и слухом и также не имеют представлений о чисто когнитивных процессах и состояниях того типа, что стоят за английскими словами think и know. Он пишет (стр. 393-394): «Эта неспособность анализировать личный опыт, противопоставленный социальному поведению, парадигме известного, хорошо иллюстрируется этнографическими данными оммура, провинция Восточное Нагорье, Папуа — Но-

311


вая Гвинея. Как многие примитивные народы Новой Гвинеи и других мест, люди оммура используют один и тот же глагол (iero) для передачи значений 'понимать' и 'слышать звук'. Dapi довольно точно соответствует понятиям 'ясный', 'отчетливый' и противопоставлен понятиям 'темный', 'неясный', и поэтому выражение dapi iena означает 'звук, который можно ясно слышать', и также, когда это выражение употребляется в смысле понимания, идея 'слышания', содержащаяся в этих контекстах, соотносит между собой звук имени, nrutu, и предмет обсуждения (приравнивание 'понимания' к слуху чрезвычайно распространено в примитивных культурах и, конечно, вполне совместимо с заявлениями испытуемых Пиаже о том, что «мы думаем нашими ушами»)».

Аналогичным образом, Холлпайк (Hallpike 1979:406) с одобрением цитирует заявления Рида о папуасском народе гахуку-гама: «Люди гахуку-гама (Новая Гвинея) не приписывают мозгу никаких важных функций и не имеют ни малейшего понятия о его работе. Мыслительные процессы ассоциируются с органом слуха. 'Знать' или 'думать' выражается как 'слышать' (gelenove); 'я не знаю' или 'я не понимаю' будет 'я не слышу' или 'я не услышал' (gelemuve) (Read 1955:265, сноска)».

Верно, что многие не-западные культуры используют одно и то же слово для 'думать' и 'слышать' или для 'знать' и 'слышать'. Но что именно это доказывает? В английском языке можно использовать слово see — 'видеть' в значении 'понимать' (I see what you mean ... — 'я понимаю, что вы имеете в виду'), но это не служит доказательством того, что носители английского не делают разницы между 'понимать' и 'видеть'. В английском, конечно, есть также отдельное слово understand, имеющее только когнитивный смысл. Это, однако, не влияет на тот факт, что see в английском является по-лисемичным и что в предложении типа I see what you mean оно имеет чисто когнитивный смысл. Но если see позволено быть многозначным относительно 'видеть (глазами)' и 'понимать', почему iero в языке оммура не может быть многозначным по отношению к 'слышать (ушами)' и 'понимать' или 'знать'?

В польском (и ряде других славянских языков) слово для 'знать', wiedziec, родственно слову для 'видеть', widziec (ср. Bruckner 1970). Оба происходят из одного и того же протоиндоевропейского корня weid — 'знать/видеть' (ср. также video 'я вижу' по латыни и veda 'я знаю' на санскрите; Ernout, Meillet 1963:734).

Холлпайк упускает из виду важнейшее различие между полисемией и неопределенностью значений. Если, к примеру,

312


в австралийском языке янкуньтьятьяра одно и то же слово kulini может значить и 'слышать', и 'думать' (ср. Goddard 1992), это случай полисемии, а не нерасчлененности значений. Например, в предложении (Goddard 1994)

Ngayulu alatji kulini, «tjingurula...»
думаю (про это) так: «Может быть мы ...»'

оно явно означает 'думать', а не какой-то гибрид между 'думать' и 'слышать' (и Годдард не колеблется, утверждая здесь наличие полисемии).

Случай полисемии между 'думать'/'слышать' в янкуньтьятьяра (или питьянтьятьяра) совершенно аналогичен полисемии 'видеть' / 'понимать' в английском. В обоих случаях семантическая разница коррелирует с разницей в синтаксических конструкциях: например, I can see why ... может значить только 'я понимаю', а не 'я могу воспринимать глазами', и alatji kulini может означать только '(я) думаю так', а не '(я) слышу так'. Но даже если бы не существовало синтаксических различий для двух семантических интерпретаций, все равно нужно было бы вводить два значения по чисто семантическим причинам: I see what you mean просто не может значить по-английски 'я воспринимаю глазами то, что ты имеешь в виду'.

Интересно, что полисемия для таких базовых понятий, как 'думать' нормально предполагает наличие разных конструкций. В случае с австралийским языком Западной Пустыни (янкуньтьятьяра является его диалектом) особо красноречивые свидетельства представлены Гласе (Glass 1983:40). Этот материал связан с употреблением суффикса (-kukantja) и энклитикой (-lkanyu), означающих «ошибочная мысль» (mistaken thought — МТ). Ясно, что оба эти элемента могут встретиться только при употреблении полисемичного глагола kulini в значении 'думать'. См. пример (сохранена нумерация Гласе):

(60) Tjilku pirni-lu=ya tjiinya kuli-ra palya-palya=lkanyu
ребенок много-ЭРГ=они ты знаешь думать-НАСТ забава=МТ pitul-ра ngarri-rranytjakukantja-lu kapi-kukantja-lu
бензин-АБС лежать-ИМП.МТ-ЭРГ вода-МТ-ЭРГ
'Все дети, вы знаете, ошибочно думают, что бензин валяется для забавы, они ошибочно думают, что он (так же безопасен), как вода.'
(61) Kuli-rnu tjarrpa-ngu=lkanyu kapi-ngka palunya-kukantja
думать-ПРИЧ.ПРОШ войти-ПРИЧ.ПЕРФ-МТ вода-в это-МТ
'(Они) думали, что они вошли в воду, вот что они ошибочно думали.'

313


Примеры, подобные этим, делают кристально ясным тот факт, что даже если понятия 'думать' и 'слышать' выражаются одним лексическим средством, это не означает отсутствия чисто когнитивного смысла у данного слова. Оно не в меньшей степени присутствует в языках Западной Пустыни, чем в языках, где 'думать' имеет специфичное лексическое выражение, как например, в австралийском языке нганди (Heath 1978:147):

giyan я думаю, что ...; думать, что
giyan guwolo baru-ga-gar?-d-i я думаю, что они использовали это.
bargu-dawal-maki-j-i, gu-yaku, giyan bargu-mili?-dulu-bidiC-ma-yi, ba-ga-yima-na-? Они не поют (в церемонии); они думают, что могут ее испортить.

Все, что относится к 'думать', также приложимо и к 'знать'. Если одно и то же слово используется для передачи и 'слышать', и 'знать', и если это слово может встретиться в предложении, для которого невозможно осмысление его как 'слышать', то тогда это слово должно интерпретироваться как полисемичное, и если при этом искать синтаксические различия, связанные с различиями в значении, то обычно их можно найти.

Например, в папуасском языке гахуку-гама (теперь называемом алекано), который Холлпайк использует в качестве одного из главных своих примеров, слово для передачи и 'думать', и 'знать' действительно, то же самое, что и слово для 'слышать', однако по словам одного из лучших экспертов по этому языку, доктора Эллис Дейблер (в частной беседе), все три смысла этого слова ('думать', 'знать' и 'слышать') всегда могут быть выведены из конструкции, в которой оно употреблено, так что неоднозначности не возникает.

Если это слово интерпретируется как 'воспринимать', что и происходит обычно, тогда смысл 'слышать' связан со словосочетаниями типа говорить воспринимать или сказать воспринять, смысл 'думать' с выражением ухом воспринять, а смысл 'знать' — с выражением вещь воспринять. Например (доктор Дейблер, частное письмо):

1. na-gata gulumó
мое-ухо я-воспринял 'я подумал/я думаю'
2. óasi/mo gakó muki/ geleneive
Бог говорить весь он-воспринял 'Бог слышал все'
3. lóa loko limó nene óasi/mo geleake
... так спасая он сказал Бог восприняв 'Бог, услышав, что он сказал так, ...'

314


4. óasi/mo netá muki/ geleneive
Бог вещи весь он-воспринял 'Бог знает все'
5. óasi/mo netá muki/-kumu geleneive
Бог вещи весь-о он-воспринял 'Бог знает все обо всем'.

Традиционная интерпретация смысла этого слова как 'воспринимать' имеет свои преимущества при описании подобных фактов, но ее нельзя рассматривать как точное представление значения слова, поскольку совершенно очевидно, что здесь имеют место три значения, а не одно. Например, предложение 1 может означать только 'я думаю', не 'я слышу', а предложение 5 может значить только 'Бог знает все', а не 'Бог слышит все'.

Слова, обозначающие части тела, часто выступают в составе идиом, описывающих внутренние состояния. Одним из языков, особенно хорошо иллюстрирующих это является хуа (еще один папуасский язык, географически весьма близкий к гахуку-гама, см. Haiman 1991). В хуа чувствуют, так сказать, внутренностями, думают ушами, а знают глазами. В реальности это означает, что хуа демонстрирует определенную модель полисемии (Haiman 1991 и частная беседа):

()geta 1. ухо, 2. мнение
havi- 1. слышать, 2. понимать
()geta havi- думать (букв, слышать чье-то ухо)
()aipa 1. внутренности, 2. чувствовать.

В английском языке можно назвать чьи-либо мысли «взглядами», а в хуа — «ухом»; но было бы абсурдным делать на основании этого заключение, что носители английского языка или языка хуа не обладают понятием 'мысли'.

Лексические данные крайне важны для установления понятий, существующих в данной культуре, но без глубинного семантического анализа лексические данные легко могут получить неправильную интерпретацию. Например, услышав, что в папуасском языке калам одно и то же слово (пп-) может переводиться и как «знать», и как «слышать», можно заключить, что этот язык не делает между ними различия. Однако, на самом деле, как показывают данные, полученные Эндрю Поли (Pawley 1966, 1986; а также частная беседа), в калам 'знать' и 'слышать' различены: пп означает собственно 'знать', a tmwd пп (букв, «ухо знать») означает 'слышать'7. В предложениях, описывающих звуки (такие, как гром), tmwd пп может сокращаться до пп, но в этом контексте чистая

315


форма пп может рассматриваться как эллипсис относительно tmwdnn.

Такой анализ подкрепляется тем фактом, что в калам есть много других лексических единиц, включающих в свой состав корень пп, и некоторые из них тоже могут сокращаться до чистой основы пп. Например:

wdn пп 'видеть' (букв, «глаз знать»)
dnn 'осязать' (букв, «касание знать»)
nb пп 'ощущать на вкус' (букв, «есть знать») 
gos пп 'думать' (букв, «мысль знать»)
рк пп 'намекать' (букв, «ударить знать»)
bwk пп 'читать, учить' (букв, «книга знать»)
тарп пп 'ощущать симпатию' (букв, «печень знать»)
sb пп 'переживать за' (букв, «внутренности знать»).

В предложении типа

b byn ппа-k мужчина женщина знать-он-прош (точечн.) ,
'мужчина увидел женщину'

просто корень пп сам по себе может быть употреблен в значении 'видеть' (и на самом деле, только в этом смысле), но это не значит, что в калам тот же самый глагол (пп) означает нечто «расплывчатое» или промежуточное между 'знать', 'слышать' и 'видеть' (равно как 'думать', 'пробовать на вкус', 'читать', 'переживать' и тому подобное). Скорее, мы вынуждены заключить, что в калам 'знать', 'слышать', 'видеть' и 'нюхать' лексически различаются следующим образом: пп — знать; (wdn) пп — видеть; (tmwd) пп — слышать; (kwy) пп — нюхать8.

Хотя сам по себе корень пп может ассоциироваться с различными смыслами ('знать', 'видеть', 'слышать', 'ощущать на вкус'), в реальной речи эти смыслы четко противопоставлены: если объект относится к классу звуков, пп должно интерпретироваться как 'слышать', если к запахам, оно должно переводиться как 'обонять' и т. д.; а если объект принадлежит к классу конкретных предметов (например, "колокольчик' или 'человек'), то единственно возможная интерпретация для пп будет 'видеть' (и никогда 'слышать' или 'обонять').

Также важно заметить, что в некоторых контекстах единственно возможное прочтение будет 'я знаю', а не 'я воспринимаю' ('вижу', 'слышу' или что-либо еще). Например (Поли, личное сообщение):

у ad Ulrike дп akay ow-a-k nn-b-yn
я Ульрике день когда приходить-3ед-Прош
я-знаю 'Я знаю (*воспринимаю), когда приехала Ульрике'

316


yad Ulrike md-p- nn-b-yn
я Ульрике оставаться-Наст-3ед знать-Наст-1ед
'Я знаю (*воспринимаю), где находится Ульрике'.

Основания для введения различных значений для таких глаголов, как 'знать/слышать' (или 'знать/слышать/видеть") подкрепляются данными из родственных и окружающих языков и культур. Так, если среди географически близких и генетически родственных языков Австралии некоторые имеют отдельные слова для обозначения 'думать' и 'знать' (например, аранда; ср. Wilkins 1992; Harkins, Wilkins 1994), в то время как другие (например, янкуньтьятьяра) используют для 'слышать' и 'думать' одно и то же слово, то было бы странно считать, что у людей аранда есть понятие 'думать', а у культурно и лингвистически близкого народа янкуньтьятьяра такого понятия нет.

Данные, доступные на сегодняшний день, свидетельствуют, что во всех языках действительно есть слова для выражения смыслов 'знать' и 'думать'. Эти слова могут быть или не быть полисемичными, но это не важно с точки зрения языковых понятийных средств.

Холлпайк (Hallpike 1979:391) пишет: «Даже когда мы встречаем у примитивных народов слово, которое мы склонны переводить как 'думать', оно обычно имеет значение 'простого мыслительного усилия', как это имеет место у испытуемых Пиаже на до-оперативной стадии (ср., в тангу слово ngek'ngeki 'думать, размышлять, ломать голову' (Burridge 1969:176))».

Как всегда, Холлпайк частично прав: вполне обычно, что язык имеет специальное слово для обозначения процесса 'думать', но не имеет отдельного слова для 'думать' в более базовом смысле 'думать, что ...'. Подходящим примером может служить австралийский язык кайардилд, подробно изученный Эвансом (Evans 1985). В кайардилд слово nalmarutha (букв, «голову положить») означает 'думать о, вспоминать, приходить к чему-то в результате размышлений', например kakuju nalmarutha nithi 'дядя будет думать об имени, будет вспоминать имя' (Evans 1994); и в нем нет специального слова, обозначающего 'думать, что' (и ничего больше).

Но доводы Холлпайка базируются на предположении, что если слово значит 'слышать', оно уже не может значить 'думать'. На самом деле, если в языке имеется два слова, одно из которых значит, грубо говоря, 'думать, прилагая усилия', а другое многозначно относительно 'слышать' и 'думать, что', аргументация оказывается несостоятельной.

317


Делая отсылку к предшествующему анализу понятий 'думать' 'весь', 'несколько', 'количество', 'время', Холлпайк (1979: 390) пишет: «Точно так же, когда мы рассматриваем слова, относящиеся к мыслительным процессам, такие, как 'думать', нелишне помнить, что это слово, наряду со словами для 'знать', 'помнить', 'умный', 'глупый' и 'понимать', может иметь более простую смысловую интерпретацию, нежели чисто когнитивную, и что для примитивных или необразованных людей вполне возможно использование этих слов для описания поведения, выражения лица, движений тела, речи, без учета их отчетливого когнитивного смысла. Мы не должны ожидать в примитивных культурах дискуссий о различиях между, например, знанием и верой или кажущимся и реальным».

Но нас сейчас интересует не то, как в различных культурах используются понятия 'думать' и 'знать', а само существование этих понятий. Утверждение, что слова для 'знать' и 'думать' могут присутствовать в языке, но «иметь более простой, нежели чисто когнитивный, смысл», — это не более, чем недоразумение, как указывал Декарт (Descartes 1701/ 1931) наряду с многими другими, нет ничего «проще», чем 'думать' или 'знать' (ср. Boguslawski 1979 и 1989). Утверждение, что в некоторых языках отсутствуют слова для 'знать' и 'думать', я считаю ложным, но это осмысленное утверждение; утверждение, что такие слова существуют, но «получают более простую интерпретацию» не имеет смысла.

С одобрением ссылаясь на взгляды Гилберта Райла о том, что «на уровне здравого смысла наши суждения о мыслительных процессах есть не что иное, как суждения о поведении» (стр. 389), Холлпайк продолжает: «Но Нидхем также приводит переводы некоторых других слов и выражений языка нюер, которые, как представляется, более непосредственно и однозначно отражают внутренние когнитивные состояния, такие, как думать, знать, помнить, забывать, вспоминать, менять точку зрения, верить, представлять и прочее. Можно, конечно, допустить, что у примитивных народов есть представления о некоторых манифестациях когнитивных процессов и что у них могут существовать слова для выражения 'знать', 'думать', 'помнить', 'забывать', 'умный', 'глупый', 'понимать' и т. д. Но фокус состоит в том, что все эти разновидности мыслительных представлений имеют также и поведенческие манифестации. ...

Короче, примитивные культуры интересуются внешними проявлениями внутренних состояний, и в этих внешних проявлениях тело играет решающую роль».

318


Утверждение о том, что данное слово означает 'думать', ; или 'знать', или 'слышать', может быть проверено обычными процедурами семантического анализа; если применяемые ; семантические тесты показывают, что слово значит 'думать', или многозначно относительно 'думать' и 'слышать', тот факт, что мыслительные процессы могут ассоциироваться с их поведенческими манифестациями, становится совершенно нерелевантным; он не может повлиять на результаты семантического анализа.

Семантическая релевантность поведенческих манифестаций может быть проверена. Например, в английском языке слова merry и gloomy относятся по своему значению как к эмоциям, так и к внешним проявлениям, что неверно для слов happy и sad:

*Не was merry/gloomy, but he didn't show it.
He was happy/sad, but he didn't show it.

Насколько мне известно, аналогичные данные о значимости «поведенческих манифестаций» для значения слов, выражающих 'думать' и 'знать', в австралийских или папуасских языках никогда не приводились (ни Холлпайком, ни кем-либо еще).

Я прихожу к заключению, что если заявление Холлпайка о том, что во многих не-западных культурах «пространство сугубо личного опыта подвергается весьма незначительному осмыслению и анализу на уровне общественного дискурса», является несомненно верным (ср. например, Howell 1981; Lutz 1988), его утверждения, касающиеся предположительного отсутствия слов для 'знать' и 'думать' (и, соответственно, отсутствия сопутствующих понятий), являются необоснованными.

Заключение

Критическая рецензия, написанная Лейвом (Lave 1981) на книгу Холлпайка «The foundations of primitive thought», имеет иронический заголовок «Как 'они' думают?» Ирония Лейва отражает его представления, которые в конце двадцатого века, безусловно, разделяются многими: представления о том, что Боас называл «психологическим единством человечества». Для тех, кто разделяет эти представления, все различия между 'ними' и 'нами' в терминах мыслительных способностей неприемлемы.

319


Но вера в «психологическое единство человечества» может выродиться в пустую риторическую фразу, если она не связывается с практическими поисками общей понятийной базы, соединяющей различные культуры и общества. Если бы такая общая база не существовала, различные понятийные миры, связанные с различными языками, были бы взаимонепроницаемы, как некоторые (например, Grace 1987) и считают. И если верить в психологическое единство человечества и в принципиальную возможность выразить (с большими или меньшими трудностями) на одном языке все то, что может быть выражено на другом, нельзя при этом отбрасывать гипотезу о существовании набора общих для всех языков понятий. Те, кто не верит ни в общий для всех языков набор базовых понятий, ни в психологическое единство человечества, по крайней мере, более последовательны.

Говоря о традиционных не-западных культурах, Леви-Брюль (Levy-Bruhl 1926:147) писал: «Это ментальность, которая мало использует абстракцию, а если и использует, то по-другому, нежели мозг, находящийся во власти логического мышления; В ЕЕ РАСПОРЯЖЕНИИ НАХОДЯТСЯ ДРУГИЕ ПОНЯТИЯ [выделено А. В.]».

Вопрос о том, располагают ли носители различных языков одним и тем же понятийным набором, является центральным. До недавнего времени эта проблема эмпирически не разрабатывалась; также не было и теоретических работ, в рамках которых этот вопрос можно было бы серьезно и тщательно изучать. Коул, Гей, Глик и Шарп (Cole, Gay, Glick, Sharp 1971:215) писали: «Психологические исследования культуры и сознания почти всегда выявляют существование значительных различий между культурными группами в ряде психологических тестов и экспериментов. Это привело к широко распространенному убеждению, что различные культуры приводят к различию психологических (в данном случае — мыслительных) процессов».

Они противопоставили широко распространенному убеждению свои собственные выводы о том, что «культурные различия в области мышления больше основываются на различиях ситуаций, к которым приложимы те ли иные когнитивные процедуры, нежели на существование процедуры у одной культурной группы и ее отсутствии у другой».

С соответствующими изменениями те же самые выводы получаются в результате исследований по сопоставительной семантике различных культур. С одной стороны, почти всеобщим результатом семантических исследований культуры и сознания было выявление значительных различий между культурными группами в отношении способов лексикализа-

320


ции, в особенности, ключевых слов и ключевых понятий (ср. Wierzbicka 1992). С другой стороны, получается, что наряду с огромной массой понятий, специфичных для данной культуры, существуют также некоторые фундаментальные понятия, подлежащие лексикализации во всех языках мира; так что культурные различия между группами людей основываются на том, как эти понятия используются, а не на наличии некоторых базовых понятий у одной культурной группы и их отсутствии у другой. Можно также добавить, что значительные различия между культурами связаны с МАСШТАБАМИ использования определенных базовых понятий. Например, понятия 'из-за', 'весь' и 'если', действительно, меньше используются в культуре австралийских аборигенов, нежели в западной культуре (ср. Evans 1995 о 'из-за'; Bittner, Hale 1995 и Harkins 1991 о 'весь'; также см. Goddard 1989). Но это не означает, что эти понятия отсутствуют или не имеют лексического воплощения.

В качестве способа для обнаружения «внутренней сущности человека» и, в особенности, универсальных оснований человеческого мышления Лейбниц рекомендовал сравнительное изучение различных языков мира. Нидхем (Needham 1972:220) комментировал «великое предположение» Лейбница следующим образом: «Это смелое предположение ... основывалось на скрытой посылке о том, что человеческое мышление везде одинаково. ... Методологически Лейбниц тем самым предлагал сравнительный анализ того типа, который почти два столетия спустя осуществил Леви-Брюль, причем даже в терминах, которые и сегодня встречают полное одобрение; но не его посылки и не тип предложенного им исследования сегодня вновь подвергаются сомнению. За его предложением стояло убеждение, что человеческая натура одинакова и постоянна, и именно эту идею трудно принять в результате более поздних концептуальных исследований».

Холлпайк (Hallpike 1979), обильно цитирующий Нидхема, сделал свои выводы из этих релятивистских заявлений (хотя можно сомневаться, согласился ли бы сам Нидхем с теорией Холлпайка относительно «примитивного мышления»).

Однако в некотором смысле tertium non datur (третьего не дано): либо был прав Лейбниц, и за всем разнообразием культур стоит универсальный, «единый и постоянный» набор базовых понятий, либо прав Нидхем, и не существует «единого и постоянного» понятийного основания различных языковых и культурных систем.

Лингвистические данные показывают что истина находится на стороне Лейбница, и то же самое следует из результатов концептуальных исследований более позднего времени,

321


чем те, на которые ссылался Нидхем. Языковые и культурные системы в огромной степени отличаются друг от друга, но существуют семантические и лексические универсалии, указывающие на общий понятийный базис, на котором основываются человеческий язык, мышление и культура.

Обсуждение понятийных и лексических средств незападных языков, того типа, что содержится в книге Холлпайка, зачастую основываются на анекдотической информации (ср. Lave 1981) и лишены лингвистической проработанности. Но для того, чтобы успешно бороться с заявлениями Холлпаика и подобными, их нужно отвергать на основе серьезных данных и содержательного анализа.

Пришло время для согласованных усилий по выявлению общего набора понятий, лежащих в основе психологического единства человечества. Предварительные лингвистические исследования, направленные на достижение этой цели (ср., например, Goddard, Wierzbicka 1994), показывают, что, по всей вероятности, такие метапредикаты, как 'думать', 'если', 'из-за' и 'весь' и предикаты интеллектуальной деятельности 'думать' и 'знать', входят в их число.

ПРИМЕЧАНИЯ

1Я бы хотела выразить свою благодарность коллегам, которые сообщили мне или обсудили со мной данные, связанные с этой работой, и в особенности Крису Дейблеру, Нику Эвансу, Эми Гласе, Клиффу Годдарду, Яну Грину, Джону Хайману, Джан Харкинс, Мэри Логрен, Дэвиду Нэшу, Энди Поли, Джейн Симпсон и Стиву Суортцу. Я также благодарна Тиму Курноу, прочитавшему первую версию этой статьи и сделавшему много ценных замечаний и предложений.

2Я могла бы добавить, что в более ранних работах я сама пыталась разложить 'знать', представляя его в виде 'мочь' и 'сказать' ('я знаю' = 'я могу сказать'), но этот анализ был опровергнут Богуславским (Boguslawski 1979 и 1989). Конечно, философы на протяжении столетий (и даже — тысячелетий) пытались разложить 'знать' на элементы, и было предложено много разных вариантов анализа; но целью всех этих процедур никогда не была универсальная переводимость.

3Полный набор кандидатов на роль универсальных семантических примитивов, возникший в результате более чем двух десятилетий эмпирических поисков и сопоставлений, включает следующие элементы:

[субстантивы]
я, ты, кто-то, что-то, люди

[детерминаторы, квантификаторы]
этот, тот же самый, другой, один, два, все/весь, много

[предикаты ментальных состояний]
знать, хотеть, думать, говорить, чувствовать

322


[действия, события]
делать, происходить/случаться

[оценка]
хороший, плохой

[дескрипторы]
большой, маленький

[интенсификатор]
очень

[метапредикаты]
не/нет (отрицание), если, из-за, мочь, очень, подобный/как

[время и место]
когда, где, после (до), под (над)

[таксономия, партономия]
вид/разновидность, часть

4Австралийские аборигены (наряду с папуасами) часто использовались в литературе как пример «примитивной ментальности» — Леви-Брюлем, Холлпайком и многими другими. Название статьи Уэйка (Wake 1872), «Ментальные характеристики примитивного человека на примере австралийских аборигенов», очень характерно в этом отношении. См. обсуждение этого в Chase, Stunner 1973.

5Стивен Суорц, лингвист из ЛИЛ (Summer Institute of Linguistics), работающий в Северных Территориях Австралии, переводчик Библии на варлпири, подтвердил, что в варлпири слово jintakumarrarni, переводимое Биттнер и Хейлом (Bittner, Hale 1995) как 'все они', а мною как 'весь', могло бы служить для перевода на варлпири того же предложения.

6'Весь' предлагалось в качестве универсального семантического примитива Годдардом (Goddard 1989). Ранее я рассматривала возможность его представления через двойное отрицание по следующей схеме:

у всех собак имеются блохи >
нет такой собаки, у которой бы не было блох
(нельзя сказать про собаку: у этой собаки нет блох)

Однако теперь я считаю, что это неправильный анализ. Эмфатическое 'весь' (У ВСЕХ собак есть вши) действительно включает двойное отрицание, но это двойное отрицание возникает в результате семантики эмфазы, а не семантики понятия 'весь'. Чтобы убедиться в том, что разложение, использующее двойное отрицание, не может заменить 'весь', снова рассмотрим предложение из Евангелия от Иоанна в якобы перифразе без 'весь':

Истинный свет, о котором нельзя сказать: «он не озаряет этого человека», пришел в этот мир.

7Вся моя информация о языке калам почерпнута из работы Эндрю Поли и частных бесед с ним.

8Э. Поли обычно переводит корень пп как 'воспринимать, осознавать', но с собственно семантической точки зрения 'воспринимать' не может быть признано в качестве инварианта значения для этого корня (аналогично тому, как оно не может быть признано инвариантным для слова gelenove 'слышать/знать/думать' в гахука-гама). Во-первых, в некоторых контекстах пп явно означает 'знать', а не 'воспринимать', как будет показано ниже. Во-вторых, gos "и означает 'думать', а не 'воспринимать'. Например, в языке калам эквивалент

323


том выражения Я gos nn что он живет в Моресби будет 'я думаю, что он живет в Моресби', а не 'я воспринимаю, что он живет в Моресби' (Поли, личное сообщение).

 

БИБЛИОГРАФИЯ

Bain, Margaret. 1992. The Aboriginal-white encounter in Australia: Towards better communication. SIL-AAB Occasional Papers 2. Darwin: Summer Institute of Linguistics, Australian Aborigines Branch.

Bain, Margaret; Savers, Barbara. 1990. Degrees of abstraction and cross-cultural communication in Australia. Paper presented at 6th International Conference on Hunting and Gathering Societies. University of Alaska, Fairbanks.

Bittncr, Maria; Hale, Ken. 1995. Remarks on defmiteness in Warlpiri. In: Quantification in natural language. Emmon Bach, Eloise Jelinek, Angelika Kratzer and Barbara Partee, eds. Dordrecht: Kluwer Academic Publishers.

Boas, Franz. 1938. The mind of primitive man. Rev. ed. New York: Macmillan.

Boguslawski, Andrzej. 1979. Wissen, Wahrheit, Glauben: Zur semantischen Beschaffenheit des kognitiven Vokabulars. In: Wissenschaftssprache: Beitrage zur Methodologie, theoretischen Fundierung und Deskription. T.Bungarten, ed. P.54-84. Munich: Fink.

Boguslawski, Andrzej. 1989. Knowlidge is the lack of lack of knoledge, but what is this lack lack of? Quaderni di Semantica 10, 1: 15-31.

Briikner, Aleksander. 1970. Slownik etymologiczny jezyka polskiego. Warsaw: Wiedza Powszechna.

Burridge, K.O.L. 1969. Tangu traditions: A study of the way of life, mythology, and developing experience of a New Guinea people. Oxford: Clarendon Press.

Chase, A.K.; Sturmer J.R. von. 1973. «Mental man» and social evolutionary theory. In: The psychology of Aboriginal Australians. G.E.Kearney, R.R.de Lacey, G.R.Davidson, eds. P.3-15. Sydney: John Wiley.

Cole, Michael; Gay, John; Glick Joseph A.; Sharp Donald W. 1971. The cultural context of learning and thinking. New York: Basic Books.

Descartes, Rene. 1931 (1701). The search after truth by the light of nature. In: The philosophical works of Descartes. Elizabeth S.Haldane and G.R.T.Ross, transl. 2 vols. Volume 1: 305-327. Cambridge: Cambridge University Press.

Ernout, A.; Mefflet A. 1963. Dictionnaire etymologique de la Iangue latine. Paris: Klinksieck.

Evans, Nicholas. 1985. Kayardild: The language of the Bentinck Islanders of North West Queensland. Ph.D. Thesis, Australian National University.

Evans, Nicholas. 1994. Kayardild. In: Semantic and lexical universals. C.Goddard and A.Wierzbicka, eds. Amsterdam: John Benjamins.P. 203-228.

Evans, Nicholas. 1995. A-quantifiers and scope in Mayali. Quantification in natural languages. Emmon Bach, Eloise Jelinek, Angelika Kratzer and Barbara Partee, eds. Dordrecht: Kluwer Academic Publishers.

Foley, William A. 1991. The Yimas language of New Guinea. Stanford: Stanford University Press.

Glass, Amee. 1983. Ngaanyatharra sentences. Work Papers of SIL-AAB. Series A. Vol.7. Darwin: Summer Institute of Linguistics, Australian Aborigines Branch.

Glass, Amee; Hackett, Dorothy. 1970. Pitjantjatjara grammar. Canberra: Australian Institute of Aboriginal Studies.

Goddard, Cliff. 1989. Issues in natural semantic metalanguage. Quaderni di Semantica (Round table on semantic primitives, 1) 10, 1:51-64.

Goddard, Cliff. 1992. A Pitjantjatjara / Yankunytjatjara to English dictionary. Alice Springs: Institute for Aboriginal Development.

Goddard, Cliff. 1994. Lexical primitives in Yankunytjatjara. In: Semantic and lexical universals. C.Goddard and A.Wierzbicka, eds. Amsterdam: John Benjamins.

Goddard, Cliff; Wierzbicka, Anna, eds. 1994. Semantic and lexical universals. Amsterdam: John Benjamins.

324


Grace, George W. 1987. The linguistic construction of reality. London: Croom Helm.

Green, Ian. 1992. «All» in Marrithiyel. Manuscript.

Haiman, John. 1991. Hua-English Dictionary. Wiesbaden: Otto Harrassowitz.

Hallpike, Christopher Robert. 1979. The foundations of primitive thought. Oxford: Clarendon Press.

Harkins, Jean. 1991. A bunch of ambiguous quantifiers: 'Many / all' words in several Australian languages. Manuscript.

Harkins, Jean; Wilkins, David. 1994. Mpamtwe Arremte and the search for lexical universals. In: Semantic and lexical universals. C. Goddard and A. Wierzbicka, eds. Amsterdam: John Benjamins. P. 285-310.

Heath, Jeffrey. 1978. Ngandi grammar, texts, and dictionary. Canberra: Australian Institute of Aboriginal Studies, and New Jersey: Humanities Press.

HovveD, Signe. 1981. Rules not words. In: Indigenous psychologies: The anthropology of the self. Paul Heelas and Andrew Lock, eds. P.133-143. London: Academic Press.

Lave, Jean. 1981. How «they» think? Review of C.R.Hallpike, The foundations of primitive thought. Contemporary Psychology 26, 10: 788-789.

Leibniz, Gottfried Wilhclm. 1961(1903). Opuscules et fragments inedits de Leibniz. L. Couturat, ed. Hildesheim: Georg Olms.

Leibniz, Gottfried Wilhelni. 1981 (1709). New essays on human understanding. Peter Remnant and Jonathan Bennett, transl. Cambridge: Cambridge University Press.

Levy-Bruhl, Lucien. 1926. How natives think. Lilian A.Clare, transl. London: Allen and Unwin (reprinted in 1979, New York: Arno Press).

Luria, A.R. 1976. Cognitive development: Its cultural and social foundations. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Lutz, Catherine. 1988. Unnatural emotions. Chicago: University of Chicago Press.

McConveD, Patrick. 1991. Cultural domain separation: Two-way street or blind alley? Stephen Harris and the neo-Whorfians on Aboriginal education. Australian Aboriginal Studies 1: 13-24.

Miller, George A. 1971. Forward. In: Cole, Michael; Gay, John; Glick Joseph A.; Sharp Donald W. 1971. The cultural context of learning and thinking. P.vii-ix. New York: Basic Books.

Needham, R. 1972. Belief, language, and experience. Oxford: Blackwell.

Pawley, Andrew. 1966. The structure of Kalam: A grammar of a New Guinea Highlands language. Ph.D. dissertation, University of Auckland.

Pawley, Andrew. 1986. Encoding events in Kalam and English: Different logics for reporting experience. In: Grounding and coherence in discourse. Ross Tomlin, ed. P.329-360. Amsterdam: John Benjamins.

Read, K.E. 1955. Morality and the concept of the person among the Gahuku-Gama. Oceania 25, 4: 233-282.

Wake, C.S. 1872. The mental characteristics of primitive man as exeemplified by the Australian Aborigines. Journal of the Anthropological Institute 1: 74-84, 102-104.

Wierzbicka, Anna. 1992. Semantics, culture and cognition: Universal human concepts in culture-specific configurations. New York: Oxford University Press.

Wierzbicka, Anna. 1994. Semantic primitives across languages: A critical review. In: Semantic and lexical universals. C. Goddard and A. Wierzbicka, eds. Amsterdam: John Benjamins. P. 445-500.

Wilkins, David. 1989. Mparntwe Arrernte (Aranda): Studies in the structure and semantics of grammar. Ph.D. Thesis. Australian National University.

Wilkins, David. 1992. Predicting syntactic structure from semantic representations: Remember in English and its equivalents in Mparntwe Arrernte. In: Advances in role and reference grammar. R.D.Van Valin Jr, ed. Amsterdam: John Benjamins.

325


Библиотека Фронтистеса

Hosted by uCoz